Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

ведь тоже башлачёвский прием трансформации фразеологизма, когда один из компонентов может меняться на созвучный ему, но противоположный по элементарному лексическому значению, ведь так получается, да? То есть, в «пустоте да не в обиде» – это трансформированное «в тесноте да не в обиде», где «теснота» заменена на «пустоту». Пустоту можно рассматривать, наверное, как антоним тесноты.

А. Н.: В данном случае, безусловно. Эта пустота – это одиночество, в котором существует лирический герой. С самого начала развития летовского художественного пространства герой совершенно один. Есть несколько песен, где лирический герой обозначается как «мы», некий лагерь, достаточно размытый, который противопоставлен «вам» или «им». Допусти, в песне «Лед под ногами майора». Но я бы это рассматривала скорее как исключение, потому что чаще всего лирический герой – это просто одинокое «я», которое находится в пустоте, наедине с вселенной. Борется против всех. А здесь уже не борется, в этом тексте, здесь уже заранее проигрыш, через который наступает победа в виде послежизни.

Ю. Д.: И ведь все это, как мы уже заметили, как вы подчернули в начале разговора, проецируется на художественный мир Андрея Тарковского. Наверное, здесь есть смысл опять вернуться к Тарковскому и посмотреть на то, как в этом причудливом сочетании Кафки, Тарковского, Башлачёва, Николая Гумилева рождается уникальный художественный мир Летова. Каковы здесь механизмы работы с чужой поэтикой для создания своей? Можно ли ответить на этот вопрос? Я вижу здесь пласты разных культур, взятые из разных источников. Но! Если бы перед нами была просто художественная компиляция, то у нас бы вряд ли получился уникальный художественный мир Летова. Здесь он почему-то получается. Вот как так выходит, что комбинации из чужого рождают что-то свое?

А. Н.: Как я понимаю, дело в скрепляющих мотивах, которые проходят через все творчество Летова, о которых мы уже говорили: очень яркая категория телесности, мотив иллюзорности, мотив освобождения от жизни. И именно существование этих мотивов делает текст по-настоящему летовским. Иными словами, заимствованное подчиняется авторской художественной задаче, встраивается в уже созданную систему. Я думаю, нельзя поспорить с тем, что, не зная авторства и не будучи знакомым с этим текстом, все равно невозможно предположить, что его написал кто-то другой. Он очень узнаваем, исключительно узнаваем, с точки зрения лексики, средств выразительности и с точки зрения заложенных в нем идей.

Ю. Д.: И при этом я бы еще добавил пласт, о котором мы тоже уже говорили. Это цитация каких-то советских песен. И эти советские песни зачастую воспринимаются в силу такой нарочитой простоты. И неслучайно Летов запишет потом альбом под названием «Звездопад» и соберет именно такую советскую, эстрадную, прямо скажем, культуру, а в результате предложит совершенно необычную интерпретацию, и необычную композицию, и необычную стилистику, и необычную систему этих песен. Но ведь интересно посмотреть какие-то вещи, которые могут отсылать не просто даже к советских песням, а к неким общечеловеческим формулам, которые кажутся абсолютно истинными, но так или иначе трансформируются, осмысливаются, доходят до совершенно противоположных значений. Вот если мы посмотрим на финал куплета: «Жизнь прожить – по полю топать, так чем же пахнет земля?» – очевидно, что здесь не только обыграна, но в корне трансформирована известная поговорка: «Жизнь прожить – не поле перейти». Причем интересно, что эта же поговорка включается Пастернаком в стихотворение «Гамлет», где становится итогом всего текста. А у Летова получается полная трансформация. Если народная мудрость утверждает, что «жизнь прожить не – поле перейти», то Летов, по крайней мере его герой, настаивает, что жизнь прожить – это «по полю топать».

А. Н.: Поле здесь, на мой взгляд, перекликается с травкой. Поле – это метафора жизни. Вот это прорастание, произрастание у Летова часто показывает жизнь. Или наоборот, как ни странно, эти же мотивы нас отсылают к смерти. «Жизнь прожить – по полю топать», – и через строчку мы видим: «В левой стороне груди шевелится травка». Понятно, что травка с этого самого поля, то есть это и есть сама жизнь. «Чем же пахнет земля?» – думаю, это вопрос непостижимости бытия.

Ю. Д.: Мне кажется – может быть, я не прав – но весь этот сегмент отсылает к цитируемой Летовым в других произведениях советской песне «За того парня»: «А степная трава пахнет горечью».

А. Н.: Вполне может быть.

Ю. Д.: Потому что возникает травка, потому что возникает «пахнет». Но самое интересное, что здесь это все свернуто в вопрос. Советская песня на стихи Роберта Рождественского (Летов ее цитирует и в других вещах, в «Здорово и вечно», например: «Обещает быть весна долгой // Ждет отборного зерна пашня // И живем мы на земле доброй…») отвечает прямо на вопрос, что степная трава пахнет горечью. Здесь же Летова ставит вопрос иначе: чем пахнет земля? И вопрос остается без ответа. Опять мы видим характерный летовский прием, когда рядом находятся гипербола и литота – «жизнь прожить – по полю топать» и «в левой стороне груди шевелится травка». Тут же появляется «муха» и «я буду жить долго». Долгая жизнь и выход мухи в иное состояние существования. Вот еще одна особенность летовской поэтики, которая явно преодолевает просто мир компиляции чужих текстов. То есть, чужое слово для него становится поводом создать слово свое. Поводом создать свой мир, во многом уникальный.

А. Н.: Еще не сказали про слова: «Лишь когда человече мрет – лишь тогда он не врет». Опять же, у меня есть цитата Летова из интервью 1998 года: «Мы доводили ситуацию в 1988–1989 году до максимума, то есть, доведение этой антижизненной ситуации до максимального экстремизма. Потому что только в этом состоянии… я вот фразу вставил: „Лишь когда человече мрет – лишь тогда он не врет“. То есть, мы доводили конкретно вот публику, текстовую всю эту массу до состояния, когда больше ничего не остается». И вот мы видим, что лирическому герою тоже больше ничего не остается в своем телесном существовании.

Ю. Д.: Отлично! И ведь, что интересно: получается, у Летова смерть – это совершенно особая категория, которая не ведет к уничтожению как таковому. Она, может быть, ведет к физическому разрушению тела, но ведет в итоге… Я не знаю, уместно ли здесь употребить слово «бессмертие», но вот этот выход за пределы существования – это именно бессмертие. И самое главное, как вы совершенно правильно сказали, это свобода.

А. Н.: Это свобода всегда! И герои Летова, которые проходят это путешествие: уже упомянутый мною Маленький принц, Офелия, которая плывет, Плюшевый Мишутка, который сжигает мостики