Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

газете The Daily Telegraph балет считали «достойным восхищения», а ежедневник The Times сообщал: «Третье, последнее, представление прошло без малейших признаков неприятия… Лондонская публика заняла благосклонную позицию к новым тенденциям в балете после относительно короткого знакомства с ними»[140]. Для некоторых, как и для того молодого человека, что барабанил кулаками по макушке Карла ван Вехтена, «Весна…» стала событием знаменательным: молодая актриса Сибил Торндайк сказала подруге, что, если ее жениху Льюису Кассону «не понравится, значит, между [нами] все кончено. Нельзя расходиться во мнениях о таких важных вещах»[141]. (Они и не разошлись.)

После премьеры Нижинский дал интервью Daily Mail, и, скорее всего, не обошлось без участия одаренного богатым воображением переводчика, уж очень гладко оно звучит для того, кто не отличался способностью внятно выражать свои мысли. «Я сердечно благодарю английскую публику за серьезный интерес и внимание к „Весне священной“. Браво! В пятницу никто не поднял балет на смех, все громко аплодировали», — говорил он. В ответ на критические замечания о том, что его балету не достает грации и очарования, он возражал: «Я мог бы сочинять изящные балеты, если бы только захотел, в огромных количествах. Суть в том, что мне претит обыденная поэзия о соловьях и розах; меня влечет к примитивизму. Я ем мясо без соуса беарнез»[142].

На этом, всего после десяти представлений, театральная жизнь «Весны священной» Нижинского подошла к концу. По иронии судьбы постановка, оказавшая впоследствии большое влияние на весь балет, продержалась на сцене менее двух месяцев. Конечно, музыка Стравинского затем стала краеугольным камнем репертуара симфонических оркестров, и многие хореографы предлагали собственные интерпретации балета (включая попытку Миллисент Ходсон и Кеннета Арчера восстановить оригинальную хореографию Нижинского по сохранившимся фрагментам). Но в июне 1913 года, когда с деньгами стало совсем плохо, Дягилев понял, что возложил слишком большие надежды на восприимчивость публики, и руководители театров с ним согласились. Пришло время отступить, остановиться и набраться сил. И сразу же возник неловкий вопрос о будущем Нижинского.

В отношениях Дягилева и Нижинского возник кризис. В действительности Нижинский не был гомосексуалом, поэтому его эти отношения утомляли и раздражали: он стал ходить по парижским проституткам. Кроме того, артист не скрывал своей враждебности и на людях часто вел себя будто избалованный ребенок, открыто выражая презрение к своему покровителю. «Histoirie longue mais pauvre»{40}, — тянул он за ужином в парижском ресторане, слушая, как Дягилев пересказывает какой-нибудь старый анекдот. Дягилев по-прежнему интересовался Нижинским, но при этом с горечью замечал в нем растущую неприязнь к себе, и его раздражали эгоцентричные выходки и хандра танцовщика[143]. Бесполезным оказалось и то, что Дягилев в попытке привязать к себе протеже никогда не считал его за взрослого, не подписывал с ним контракт и не платил зарплаты, а вместо этого выдавал ему, как ребенку, карманные деньги, оплачивал все расходы и заваливал подарками — ненужными драгоценностями и новомодными вещицами.

Ситуация осложнялась еще и тем, что, несмотря на настороженное отношение публики к балетам самого Нижинского, тот оставался гвоздем программы как исполнитель главных партий в постановках Фокина. Правда, Нижинский был на ножах с Фокиным: хореограф пришел в ярость, когда Дягилев доверил танцовщику постановку «Весны священной», ведь после успеха «Жар-птицы» и «Петрушки» Фокин получил столько заверений, кивков и намеков, что считал этот балет своим по праву.

В августе 1913 года, завершив пятый сезон в Лондоне, труппа отправилась в первое турне по Южной Америке. Из-за невротического страха покидать сушу и обременительных обязанностей по составлению программы на 1914 год Дягилев остался в Европе и поручил руководство гастролями попечителю антрепризы барону Гинцбургу. Это неудачное решение привело к непредвиденным последствиям. На корабле плыла не отличавшаяся особым талантом танцовщица по имени Ромола Пульская, состоятельная и хорошо образованная дочь известной венгерской актрисы. Она уже несколько месяцев преследовала Нижинского: обманом пробиралась в задние ряды кордебалета, вертелась в фойе отелей, где он останавливался, и симулировала увлечение другим артистом, Адольфом Больмом, маскируя тем самым свою одержимость. Трехнедельный вояж через Атлантику дал ей прекрасную возможность подобраться вплотную к жертве. Ни у кого и в мыслях не было, что ею движет любовь. «Она была до того алчной, что просто вцепилась в него», — считала Лидия Соколова, наблюдавшая этот фарс со стороны[144].

Взяв билет в каюту первого класса по соседству с Нижинским, Ромола делала вид, что случайно сталкивается с ним в коридорах, на палубе и в ресторане. Она сдружилась с его массажистом и Мари Рамбер, чтобы выведывать у них подробности личной жизни Вацлава. Похоже, она была осведомлена о том, какие отношения связывают Нижинского с Дягилевым, но ее это не остановило. Как-то раз под вечер она проскользнула в каюту, где танцовщик разрабатывал хореографию нового балета на музыку Баха. И хотя перед этим он велел никого не впускать, он позволил ей остаться и посмотреть.

Наконец их представили друг другу по всем правилам, и они завели безобидный разговор на ломаном французском. Последующие несколько дней они виделись лишь мельком, пока однажды Гинцбург не пригласил Ромолу на обед. Готовясь узнать об увольнении из-за недостаточного мастерства, она с изумлением услышала вместо этого, что Нижинский поручил Гинцбургу передать ей предложение о замужестве. Приняв все это за призванную унизить ее шутку, она в слезах бросилась к себе в каюту.

По версии самой Ромолы (вероятно, сильно приукрашенной), тем вечером Гинцбург отправил ей записку, что Нижинский больше ждать не может. Когда она вышла из каюты, под дверью стоял сам танцовщик и указывал на свой безымянный палец: «Mademoiselle, voulez-vous, vous et moi?»{41} Конечно, да! Свадьба состоялась, как только корабль причалил в Буэнос-Айресе. По словам Соколовой, церемония проходила довольно мрачно, и никто из гостей не видел в этом браке ничего хорошего. Всё, и правда, было очень странно: несколько недель после этого супруги спали по отдельности, Нижинский вел себя с молодой женой с учтивой галантностью, а языковой барьер сильно ограничивал их общение. Причина пособничества Гинцбурга — он явно поддерживал ситуацию, которую требовалось осудить и предотвратить, — так и осталась до конца невыясненной.

Дягилеву отправили телеграмму. От потрясения импресарио, как и подобает русскому, впал в яростную и горестную истерику: насколько бы противоречивы ни были его чувства в последнее время, он все-таки принадлежал к высшему обществу, по нормам которого безродный Нижинский считался не только воплощением его творческих усилий, но и личной собственностью. Предательство подопечного с ничтожной девицей, о существовании которой Дягилев