Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

вряд ли даже подозревал, нанесло страшный удар по его amour propre{42}. Необходимо было отомстить. Заказы на постановки отменили, и Дягилев возобновил переговоры с Фокиным. При них присутствовал режиссер труппы Сергей Григорьев.

— Но ведь вы с ним в ужасных отношениях!..

— Это ничего не значит. <…> Прошу вас, позвоните ему, посмотрим, что из этого выйдет!

Подойдя к телефону и предварительно вытерев трубку носовым платком (он всегда это делал из предосторожности — боялся заразы), Дягилев медленно произнес:

— Говорит Сергей Павлович Дягилев!

Наступила короткая пауза. Вероятно, в это время Фокин решал, подойти ему к телефону или нет… Все же через пять часов их разговора [Дягилев] победил…

Когда кончился этот необыкновенный разговор и Дягилев повесил трубку телефона, он тяжело вздохнул и сказал:

— Ну и тяжелый же дядя![145]

Фокин не шел на уступки и добился права ставить балет, музыку к которому сочинял престижный композитор Рихард Штраус. В отсутствие какого бы то ни было официального контракта с труппой положение Нижинского сделалось неопределенным. Возвращение в Россию поставило бы его под угрозу призыва на воинскую службу, а кроме того, в Европе он зарабатывал намного больше. Похоже, он представил себе (или решил представить себе), что Дягилев обрадуется его женитьбе, потому что по возвращении труппы в Европу он послал в Санкт-Петербург, куда уехал Дягилев, телеграмму с вопросом о том, где и когда он должен приступить к репетициям. Григорьеву было поручено отправить ему краткий ответ: «В ваших услугах больше не нуждаемся» — под предлогом того, что танцовщик совершил серьезный проступок: он из каприза отказался танцевать во время одного из представлений в Рио, хотя и пребывал в прекрасной форме.

Напустив на себя показное недоумение или просто откровенно блефуя, Нижинский попытался выяснить, что происходит, написав Стравинскому письмо, из которого неясно, понимал ли он причину дягилевской неприязни и хотел ли он примирения или окончательного разрыва.

Я не могу поверить, чтобы Сережа мог так подло поступить со мной. Мне Сережа должен много денег. Мне не платили два года совсем ничего ни за мои танцы, ни за новые постановки «Фавна», и «Игр», и «Священной весны». Я служил без контракта. Если правда, что Сережа не хочет больше работать со мной, я потерял все… по всем журналам… пишут, что собираю труппу. Со всех сторон мне делают всевозможные предложения. Самое важное предложение — это один богатый немец, который предлагает около миллиона франков на поднятие нового дела, как «Русский балет» Дягилева, и мне предлагают вести всю художественную сторону дела и большие деньги. Заказывать декорации, музыку и т. д. буду я. Но я не даю им пока определенного ответа, пока не получу от Тебя известий[146].

Нижинский, который к началу 1914 года остался не у дел, принял предложение британского антрепренера Альфреда Батта организовать сезон длиною в восемь недель в лондонском театре «Палас» на пересечении Шафтсбери-авеню и Чаринг-Кросс-роуд. Построенный по заказу импресарио Ричарда Д’Ойли Карта, на чьем счету было немало постановок опер Гилберта и Салливана, этот театр представлял собой одну из самых крупных и хорошо оборудованных площадок в Вест-Энде, где в наши дни ставятся такие зрелищные мюзиклы, как «Иисус Христос — суперзвезда» и «Отверженные». Хотя Павлова с 1910 года регулярно собирала здесь аншлаги, Нижинский с его пылким и благородным стремлением к совершенству непременно испытывал некоторое унижение от участия в подобного рода представлениях. «Палас» не имел ничего общего с величественными оперными театрами, какими он привык повелевать; вместо этого в нем шли лишенные изящества представления варьете, где балет составлял лишь часть вечернего репертуара. Странствуя в детстве вместе с родителями, Нижинский исполнял небольшие номера в мюзик-холлах, убогих подобиях театра «Палас», и еще недавно давал газетные интервью, выказывая к ним отвращение[147]. Теперь выступления Нижинского были втиснуты в промежуток с 10:05 до 10:50, после актера-травести и сербскохорватского фольклорного певца и перед «Венским трио» и кинохроникой. Непонятно, зачем он принял предложение Батта, особенно если учесть, что танцевать предстояло уже наскучившие ему постановки Фокина. Возможно, все дело в заманчивом гонораре по 1000 фунтов в неделю — по сегодняшним меркам это гораздо больше 100 000 фунтов. К тому же он знал, что лондонская публика от него без ума.

Однако обе стороны очень скоро пожалели о своем соглашении. Нижинский оказался неспособен самостоятельно организовать сезон. Поиск танцовщиков второго плана, заказ декораций, сотрудничество с Баттом и бумажная волокита — все это было выше его сил, не говоря уже об очень ограниченном времени на репетиции. Он обратился за помощью к своей потрясающе талантливой сестре Брониславе, или просто Броне, которая была почти на два года младше и, пожалуй, как никто другой, понимала брата. При заурядной внешности она обладала непревзойденной притягательностью и, возможно, стала для Нижинского музой: танцуя у Дягилева на вторых ролях, она исполняла одну из нимф в «Послеполуденном отдыхе фавна» и, если бы не беременность, станцевала бы жертвенную девушку в «Весне священной», как хотел того Нижинский. Теперь же она выступала его представителем. Не лишенная смелости, она попыталась посредничать, когда между Нижинским и Дягилевым разверзлась пропасть, и даже подняла щепетильный вопрос о выплате гонорара за три года, который, по мнению артиста, ему задолжали. Это ни к чему не привело: считая юношу своим холопом, чьи расходы он с готовностью покрывал и чьи капризы щедро удовлетворял, Дягилев оставался непреклонен, да он и не мог заплатить.

Поэтому Нижинская, к неудовольствию Дягилева, разорвала контракт с «Русским балетом» и присоединилась к лондонской антрепризе брата в качестве исполнительницы главных партий и руководителя. Она очутилась в полном хаосе. Бакст отказался предоставить свои декорации и костюмы; беременная Ромола болталась без дела, раздражая всех вокруг; хореография Фокина в «Шопениане» и «Видении розы» требовала переделки, чтобы избежать разбирательств по поводу нарушения авторских прав; а теснота сцены не давала Нижинскому танцевать на пике своих возможностей.

На премьере Бронислава заметила — а может, ей это показалось, — что в первом ряду партера, небрежно развалившись, сидит Дягилев и на губах у него играет язвительная улыбка. Хотел ли он своим присутствием обречь антрепризу на провал? Даже если это и так, его никто больше не заметил. Зрители были благосклонны, а рецензии полны энтузиазма, но сцена театра «Палас» столь же мало подходила для выступлений возвышенного Нижинского, как вечернее телешоу для какого-нибудь великого оперного певца, исполняющего Вагнера. Простая публика надеялась повеселиться и развлечься, поэтому быстро разочаровалась,