Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— Тогда посидишь двадцать.

Она фыркнула, но осталась в кресле — села подчеркнуто прямо, сложив руки на коленях, как на приеме у попечительницы, и продолжала осматривать комнату уже оттуда. Я налил ей чаю из самовара, в новую чашку из нового чайного прибора. Чашку она приняла, заметив, что сервиз на шесть персон — это у мужа, очевидно, планы на большую семью.

Через десять минут пульс стоял на восьмидесяти восьми, наполнение хорошее. Я отпустил запястье.

— Ну что, доктор? Жить буду?

— До вечера точно.

Она встала и пошла по второму кругу, теперь по-хозяйски: открыла шкаф, выдвинула верхний ящик комода, заглянула за портьеру, зачем-то потрогала фитиль лампы у изголовья. Потом открыла дверцу тумбочки у кровати и секунду смотрела внутрь. Там, на салфетке, лежал кольт.

— Он здесь и ночует, — сказал я. — Днем обычно ходит со мной на службу. Когда его не заменяет маленький браунинг. Он с ног врага не сшибет, но зато в кармане незаметен.

— Разумно, — согласилась она таким тоном, будто речь шла о керосине про запас, и прикрыла дверцу.

Шкатулку она поставила на комод, под зеркало, и чуть подвинула, выбирая место. Я смотрел на все это и наконец сказал то, что крутилось у меня с самого утра.

— Квартира, конечно, не бог весть. Кухня да комната. Можно снять побольше, деньги есть. Но тут такое дело. В соседней квартире, через площадку, я выращиваю то лекарство, которым тебя лечили. Банки, посуда, температура, при них Семен. Перевезти это на новое место трудно и рискованно: культура капризная, загубить ее проще простого. Поэтому пока поживем здесь.

— Пока. — Анна повернулась от окна. — Вадим, посмотри на меня. Я спала на нарах в служебном вагоне, не раздеваясь, под двумя шинелями. Здесь печь, самовар, фикус и ты. Мне здесь замечательно, и вопрос закрыт. Лучше покажи лекарство. Меня им спасали, а я его даже не видела.

— Оно выглядит скучно.

— Вот и проверим.

Мы вышли на площадку. Дверь напротив Семен открыл раньше, чем я постучал второй раз, — похоже, ждал.

— С приездом, Анна Николаевна. — Он посторонился, пропуская нас. — Вы уж простите, у нас тут по-рабочему.

По-рабочему у него было чище, чем в иной операционной. Вторая квартира давно перестала быть жильем: вдоль стен полки, на полках рядами стояли банки. На поверхности бульона в них лежал сизо-зеленый войлок плесени с белой каймой по краю. У окна стол с аптекарскими весами, воронками и склянками, отдельно, на чистой доске, под полотенцем — прокаленная посуда. У печи висел на гвозде градусник, а рядом, на бечевке, тетрадь.

Анна поздоровалась с Семеном за руку, чем ввела его в короткое замешательство, и спросила, как его по отчеству.

— Отродясь никто не спрашивал. — Семен подумал. — Кузьмич, если по бумагам. Только лучше без отчества, Анна Николаевна, а то я оглядываться начну, не стоит ли кто за спиной.

— Хорошо, Семен. — Она повернулась к полкам. — Значит, вот это оно и есть.

— Оно самое. Эти четыре дозревают, этим два дня. А вон те вчера засеяны, на них пленка только-только схватилась.

— И из этого… — Анна наклонилась к банке, разглядывая сизый войлок сквозь марлю, — из этого делаются те уколы?

— Из этого, — сказал я. — Плесень растет на бульоне и отдает в него нужное вещество. Дальше фильтруем, очищаем, сколько умеем, и выходит то, что тебе кололи. Пока грубо, кустарно. Но работает.

— Не смей говорить об этом так. — Она выпрямилась. — Я лежала с заражением крови. Я видела в поезде, чем оно кончается. А теперь стою и разглядываю банки. — Она помолчала и докончила спокойнее: — Очень интересно. Нет, правда очень. Покажите мне когда-нибудь все по порядку, от бульона до укола.

— Это можно, — степенно согласился Семен. — Хитрости тут немного. Тут аккуратность нужна и терпение.

— Аккуратности у меня довольно.

Она попросила тетрадь, и Семен снял ее с гвоздя и подал так, будто подавал не бумагу, а древний рассыпающийся манускрипт. Анна листала столбики цифр, записанные крупным старательным почерком, и спрашивала: когда засеяно, почему у печи, зачем марля. Семен отвечал обстоятельно, с удовольствием человека, которого первый раз спросили о деле всерьез. Разговаривала она с ним не как с прислугой, а как говорила с фельдшерами в поезде: по делу, на равных. Я видел, что Семен это оценил.

К себе мы вернулись через четверть часа. Анна села на кушетку и объявила:

— Я буду помогать Семену. Посуду мыть я умею, а записывать цифры меня учили лучшие гувернантки Петербурга.

— Тебе бы сначала отдохнуть. Хотя бы две недели. Ты не больная, но…

— Поправляющаяся, помню. — Она посмотрела на меня, немного наклонив голову. — Я не собираюсь таскать ведра. Я собираюсь сидеть в теплой комнате и делать полезное. Потихоньку. Потихоньку — можно?

Я развел руками. С некоторыми пациентами можно спорить. С этой — себе дороже.

— Потихоньку можно.

— Вот и договорились. — Она откинулась на спинку кушетки и оглядела комнату в третий раз, теперь уже спокойно, как свою. — Иди на службу, доктор. У тебя вид человека, который с утра не видел ни одной температурной кривой и от этого безмерно страдает.

В госпитале меня ждали накопившиеся за утро мелочи, и я разгребал их до сумерек.

У барака меня встретил Унтер, проводил до дверей и уселся у крыльца с видом часового. Гнатюк издали развел руками — мол, не приучал, сам повадился.

Гольдин доложил — ночные температуры по палатам без неожиданностей, новую партию раствора приготовили, у ефрейтора с флегмоной голени грануляции чистые, можно переводить на редкие перевязки.

Левицкий встретил меня в коридоре и осведомился, каково это — иметь дом, в котором тебя ждут. Я ответил, что пока не разобрался, но первые наблюдения обнадеживают.

— Отлично, — кивнул он и пошел к себе.

В перевязочной Дарья Семеновна, не отрываясь от бинтов, спросила, как доехала Анна Николаевна, выслушала ответ и кивнула с удовлетворением мастера, сдавшего работу без брака. Сестры уже собирались навещать — по одной и ненадолго, как было договорено, — но очередность, судя по лицам, еще вызывала споры.

К японцу я тоже зашел. Сакаи сидел на койке, держа лонгетную руку на коленях, и смотрел в окно, за которым не было ничего, кроме забора и дыма. Повязка сухая, пальцы теплые, отека нет. На перевязке он, как всегда, следил за моими руками и молчал, а под конец поблагодарил — коротко, наклоном головы. Часовой у двери проводил меня скучающим взглядом. Охраняли японца надежно.

Ракитин приехал в самом конце дня, когда я уже собирался домой. В ординаторскую он не пошел,