Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— И виноватым остались вы.

— Именно так. По их разумению, если бы не мой длинный язык, они бы и сейчас возили свою дрянь и считали барыши. Что их взяли бы и без меня, им в голову не помещается. Так всегда: спокойнее ненавидеть одного человека, чем поверить, что виноват сам.

Ли слушал, слегка склонив голову. Не поймешь, верит или нет, сходится ли моя история с той, что ему известна. Похоже, сходилась. Во всяком случае, он покивал.

— Опасное это дело — быть честным на поставках, — сказал он без улыбки. — Дешевле встать в очередь и молчать. Но вы, доктор, человек не всегда сговорчивый. Я это заметил еще в тот раз.

— Когда как. С некоторыми людьми и в некоторых обстоятельствах договориться сложно. Не подставлять же себя! Если б они что-то предложили, а не просто намекали на то, что со мной случится… Хотя, сказать по правде, им бы это не помогло. Слишком много глупостей понаделали, считали себя неуязвимыми. А случай со мной просто совпал, стал последним.

Он подлил себе чаю.

— Вас не задело?

— Не задело. Стрелял он плохо.

— А с ним что?

— Жив. Я его латал полночи. Такая у меня работа. Вытаскивать с того света того, кто хотел меня туда отправить. Но, с другой стороны, деваться было некуда, да и авторитет себе поднял. Это и приятно, и пользу приносит. Дело того стоило.

Это Ли, кажется, понравилось. Он опять кивнул.

— Мне говорили, вы недавно женились.

Тебе-то какое дело, мрачно подумал я. Какое это имеет отношение к нашей встрече?

— Женился, — коротко ответил я, продемонстрировав, что на эту тему общаться мне бы не хотелось. Наверное, правильно. Живой человек — живые эмоции.

— Поздравляю. — Он снова обозначил поклон. — Семья — это хорошо.

Как я понял, это было не поздравление, а напоминание: у тебя теперь есть что терять. Я промолчал.

— А еще мне говорили, — продолжал Ли, разглядывая пиалу, — что у вас в госпитале уволили начальника какого-то отделения. Будто бы со скандалом. Это правда?

— Правда, — сказал я. — Старший ординатор чистого хирургического. Бывший теперь. Тихий такой господин, руки холеные, пенсне золотое. Оказалось, наркоман. Морфинист. Колол себя прямо перед обходами, чтобы держаться на ногах, а препараты для этого таскал из аптеки. Не только для себя — приторговывал понемногу. Ну и вдобавок интриган, каких поискать. Могли отдать под суд, за морфий и за кражу казенного имущества посадить недолго. Пожалели мундир, замяли, выгнали тихо. Что с ним теперь — не знаю и знать не хочу.

— Печально, — сказал Ли тоном, в котором печали не было ни на грош. — Уважаемый человек. Пенсне, белые руки. А внутри гниль.

— Внутри у всех что-нибудь есть. Идеальных людей не бывает.

— Неужели и у вас, доктор?

— У меня работа и жалование врача. Скучно, зато честно.

Он усмехнулся. Помолчал, разлил остатки чая по пиалам, аккуратно, до половины, чтобы хватило обоим, и заговорил снова, и голос стал суше.

— Так вы, стало быть, теперь женаты.

Опять. В очередной раз за разговор он подвел меня к этому. Прием я понимал: человека возвращают к тому, что ему дорого, намекая, что ссориться не надо.

— Женат, — сказал я, уже открыто с раздражением.

— Хорошо. — Ли отставил пиалу и сложил руки на столе. — Тогда о деле. Вы в прошлый раз выполнили одну нашу просьбу. Списки. Вы написали все правильно и своей рукой. Аккуратно. Это очень хорошо.

— Раз просили — написал. Кстати, о деле. За ту работу мне обещали заплатить.

— Обещали, — подтвердил он. — И я помню. Мы не из тех, кто забывает обещания. Это плохо для дела.

Он не полез в карман сразу. Сначала допил чай, и только потом достал из-за пазухи плоский пакет в серой бумаге. Положил на стол, чуть подвинув ко мне.

— Здесь пятьсот рублей. Пересчитайте, если угодно.

Пересчитывать я не стал — и без счета было ясно, что там ровно столько, сколько сказано. Пятьсот рублей. Довольно много.

Я убрал пакет во внутренний карман, не разворачивая.

— Благодарю.

— Не за что. — Ли чуть заметно склонил голову. — А теперь о том, что будет дальше. Есть у нас к вам небольшая просьба. Совсем небольшая. У вас в госпитале есть телефон?

— Есть, конечно. В конторе. Один на весь госпиталь.

— Его нужно вывести из строя.

Сказано было очень просто. Так, между прочим.

— Испортить телефон? — Я нахмурился, соображая. — Его починят к обеду. Пришлют механика со станции, найдут обрыв, срастят — и все. Госпиталь без связи не останется, разве что на полдня. Не вижу толку.

— О толке позвольте судить нам, — мягко сказал Ли. — Ваше дело — чтобы связи не было. Как надолго и зачем — это вас не касается и вам знать не нужно. Так спокойнее и вам, и нам.

Логика была знакомая. Ракитин говорил слово в слово то же самое, только другими словами. Меньше знаешь — целее. Я подумал секунду, для вида, будто взвешиваю, и кивнул.

— Хорошо. Сделаю.

— Я в вас не сомневался. — Ли поднялся. — Не провожайте меня. И уходите не сразу, погодите немного.

Он застегнул сюртук, поклонился в последний раз и ушел за перегородку. Где-то стукнула дверь.

Я допил остывший чай, потому что уходить сразу не следовало, и посидел еще немного. За перегородкой звенели чашками, тянуло жареным мясом. Мне только что заказали диверсию, за которую по военному времени вешают.

Наверху было темно и морозно, фонари горели редко. Про телефон я думал всю дорогу, и чем больше думал, тем меньше мне это нравилось.

К Ракитину я поехал не сразу, а на другой день, вечером. Сперва отработал в отделении — надо было разгрести накопившееся, тем более что после Аниной болезни я и вправду выпал из работы дней на несколько. Дела в отделении шли без меня по накатанной, но не без накладок.

…Ракитин открыл сам, впустил меня, запер за мной, кивнул на стул и предложил чаю.

— Рассказывайте. Все, по порядку, ничего не пропуская.

Я выложил на стол серый пакет с деньгами, полученный от Ли.

— Пятьсот рублей. За списки.

Ракитин посмотрел на пакет, но брать не стал.

— Щедро, — сказал он. — Это хорошо. Это значит, вас ценят и на вас рассчитывают. Но вы все-таки расскажите, о чем говорили и что попросили сделать в этот раз.

— Телефон, — сказал я, пересказав содержание беседы. — Госпитальный. Велено вывести из строя.

— Так, — мрачно усмехнулся Ракитин. — Значит, телефон. Ну что ж. Чего-то такого следовало