Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

лавками с выломанной перегородкой. Ряды венских стульев, дощатый помост, на нем рама с натянутым полотном. В углу пианино, за ним тапер в пиджаке будто с чужого плеча. Печь топилась докрасна, и все равно от дверей тянуло холодом. Накурено было так, что луч будущего аппарата мог бы уже показывать картины на дыму, не дожидаясь полотна.

Публика набилась плотно. Интенданты с женами и не с женами, приказчики, подрядчики, барышни в перьях, при которых состояли господа со стеклянными булавками в галстуках.

— В Петербурге мы смотрели картины в «Пассаже», — сказала Анна вполголоса, с интересом оглядываясь. — Зал бархатный, перед сеансом играл оркестр, в фойе подавали шампанское. Дамы боялись испортить прическу и смотрели в лорнеты.

— Жалеешь?

— О лорнетах? — Она засмеялась. — Здесь лучше. Там было скучно.

Свет погасили — просто вывернули фитили ламп по стенам, и в наступившей темноте застрекотал аппарат. По дыму протянулся луч, и на полотне вспыхнул белый прямоугольник. Тапер взял аккорд.

Сначала пустили военную хронику. Полотно дергалось, по нему шли полосы, но видно было ясно: русская пехота цепью бежала через редкий лесок, затем строчка «Атака японскихъ позицій», потом японцы красиво падали навзничь, раскинув руки. Зал одобрительно гудел. Кто-то сзади крикнул «ура».

Анна смотрела на полотно, и я почувствовал, как ее пальцы сжались у меня на рукаве.

— Это не Маньчжурия, — сказала она тихо. — Посмотри на лес. У нас такого леса нет — ни здесь, ни под Мукденом. И снег не такой. И падают они… — Она поискала слово. — Красиво. Раскинул руки, лег и лежит смирно. Но на самом деле все иначе…

— Иначе, — согласился я.

Я и сам видел то же самое: лесок французский или какой угодно, только не здешний, шинели сидят как на статистах, стрельба без дыма, атака без грязи. Кому-то в Париже война обходилась в аренду рощи и в небольшую плату актерам. Зал думать об этом не хотел и хлопал. Анна больше не смотрела на полотно. Опустила взгляд вниз, на свои перчатки.

Хроника кончилась. Тапер сменил марш на галоп, и следом пустили комическую историю. Содержание ее исчерпывалось погоней: толстый господин стянул с лотка связку колбас, и за ним по улицам понеслись колбасник в фартуке, два городовых, собака, молочница с бидоном и почему-то трубочист. Бежали они все быстрее, чем бегают живые люди, дергаясь и подпрыгивая, сшибали лестницы, корзины и друг друга, проваливались в бочку с водой и вылезали из нее уже вшестером. Зал ржал в голос, стучал каблуками, барышни взвизгивали. Анна сначала держалась, потом фыркнула, а когда трубочист, разогнавшись, вынес собою витрину и сел в выставленный торт, смеялась уже открыто.

— Какая чушь. Какая восхитительная чушь. Сто лет мне не показывали ничего глупее. Оказывается, этого и не хватало.

Погоня кончилась общей свалкой и надписью «Конецъ». Тапер перевел дух, взял что-то торжественное, и на полотне выскочила новая надпись, с завитушками: «Невозможное путешествіе».

И началось.

По экрану, пыхтя, пронесся поезд, подвешенный к связке дирижаблей, и полез вверх, в раскрашенное розовым небо. Ученые в цилиндрах суетились, падали, теряли цилиндры. Автомобиль проламывал стену трактира. Потом поезд летел прямо на солнце, а у солнца было лицо, недовольное и заспанное, и оно разинуло рот и проглотило поезд целиком, и из пасти его вырвалось желтое, вручную раскрашенное пламя — каждый язычок горел на полотне желтым и оранжевым, как переводная картинка. Зал ахнул в голос. Потом путешественники прятались от жары в леднике и обрастали нарисованным инеем, потом падали с солнца вниз и обрушивались в море, и волны были зеленые, настоящей малахитовой зелени, а платья дам — розовые. Выглядело это как сон.

Я посмотрел на Анну.

Она сидела подавшись вперед, приоткрыв губы, и отсветы полотна ходили у нее по лицу — желтый, зеленый, розовый. Глаза блестели, и в них летел, подрагивая, крошечный опрокинутый поезд со всеми своими дирижаблями. Она смеялась вместе с залом, и хлопала вместе со всеми, когда мокрых путешественников вытаскивали из нарисованного моря.

На полотно я после этого смотрел мало.

Сеанс кончился быстро — минут двадцать, не больше, на все три ленты. Фитили ввернули обратно, и публика, гремя стульями, потянулась к дверям. У выхода спорили, полетит ли когда-нибудь поезд на самом деле. Один подрядчик утверждал, что полетит, потому что все теперь возможно, второй — что врут, как всегда врали.

Обратно ехали шагом: извозчик щадил лошадь, а нам было не к спеху. Мороз к ночи отпустил, шел редкий снег, фонари остались позади, и над улицей стояло чистое темное небо. Анна сидела, прижавшись к моему плечу, в ротонде и пуховом платке, и рассуждала.

— Я понимаю, как сделано солнце, — лицо нарисовано, и человек за ним открывает рот. И раскраску понимаю, это работа кисточкой. А вот как поезд отрывается и летит? Он же настоящий в начале, я видела колеса.

— Маленький, — сказал я. — Игрушечный, на нитках. Снят близко, вот и кажется настоящим.

— На нитках. — Она подумала. — Пожалуй. Но ниток не видно.

— Черные нитки на черном небе.

— Все ты знаешь, — сказала она с укоризной и тут же засмеялась. — Нет, не все. Как сделан иней на цилиндрах, ты не знаешь.

— Не знаю, — честно сказал я.

— Вот. — Она поглубже спрятала руки в ротонду, помолчала. — Спасибо тебе за сегодня. Я как будто год не смеялась. Оказывается, соскучилась по глупостям.

Дома, во дворе, было темно, только наверху горело наше окно — Семен топил к нашему приезду. Я расплатился с извозчиком, помог Анне сойти и уже вел ее к лестнице, когда от поленницы отделилась фигура. Я передвинул сверток с покупками в левую руку, правую опустил в карман к «кольту», но тут же узнал: Черепанов.

— Вадим Александрович, добрый вечер. На два слова, если позволите.

— Я поднимусь и поставлю самовар, — сказала Анна и пошла наверх, придерживая подол.

Черепанов подождал, пока наверху стукнет дверь.

— Андрей Платонович просил передать: завтра к полудню он ждет вас у себя. Там же, где вы были. Сказано — непременно.

— Понял. Буду.

— Доброй ночи. — Он тронул шапку и ушел к лавке, и через секунду его шаги затихли за углом.

Я постоял во дворе. Снег шел все так же. Наверху, за освещенным окном, виднелся силуэт Анны. Полдень так полдень. До полудня у меня оставались целая ночь и целое утро, и уступать из них Ракитину я не собирался ни минуты.

Я поднялся по лестнице и закрыл за собой дверь.

* * *

Историческая справка: Технология ручной раскраски кинопленок в фильмах Жоржа Мельеса (конец 19 —