Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— У тебя все дела приятные, — отозвалась она. — Иди уж.

Сазонов ждал меня в кабинете и был не один. Напротив него, в кресле для посетителей, сидел незнакомый мне человек: немолодой, сухощавый, в форменном сюртуке военного врача, но с нашивкой Красного Креста. Аккуратный, с седеющей бородкой клином и внимательными усталыми глазами. На столе перед Сазоновым лежал лист с угловым штампом.

— А, вот и он, — сказал Сазонов. — Садитесь, Вадим Александрович. Простите, что сорвал с отдыха, но тут такое дело, что без вас никак. Сперва прочтите.

Он подвинул мне лист. Я взял, сел и стал читать.

Бумага была ответом из окружного военно-санитарного управления на представление о дыхательном приборе. Ответ был написан казенным языком, гладким и непробиваемым, каким пишут не для того, чтобы объяснить, а для того, чтобы отказать. Прибор, значилось в нем, представляет несомненный интерес и заслуживает внимания. Однако, ввиду отсутствия означенного прибора в действующих табелях медицинского имущества, ввиду недостаточности сведений о результатах его практического применения и ввиду отсутствия заключения компетентных военно-медицинских органов, вопрос о снабжении им лечебных заведений военного ведомства разрешен быть в настоящее время не может. С совершенным почтением, подпись, печать.

Я мысленно выругался.

— Отсутствие заключения компетентных органов, — сказал я. — Позвольте. А заключение Хирургического общества им что, не заключение? Прибор рассматривала комиссия. Со спорами, но рекомендовала. Об этом есть бумага, я ее упоминал в записке, она общедоступна. Что им еще нужно?

— Им нужно, чтобы это было напечатано на нужном бланке нужным ведомством, — произнес Сазонов. — Хирургическое общество для военно-санитарного управления не указ, Вадим Александрович. Общество — это ученые господа в Петербурге, которые спорят о своих материях. А военное ведомство слушает только военное ведомство. Есть табель имущества. В табеле вашего прибора нет. Нет в табеле — значит, получается, нет и вопроса. А чтобы прибор попал в табель, его должна одобрить военно-медицинская ученая комиссия, а она соберется, дай бог, через год, а соберется — будет спорить еще год, а пока она спорит, солдаты под хлороформом будут синеть и помирать по старинке. Вот вам вся арифметика. Я эту породу знаю тридцать лет.

— То есть отказ.

— То есть отказ. По их линии — именно так. — Сазонов снял очки, потер переносицу и надел обратно. — Но не спешите сильно расстраиваться. Стену эту мы обойдем, коль не удается сразу пробить ее в лоб. Позвольте представить: доктор Погодин, Сергей Аркадьевич. Уполномоченный врачебной части здешнего управления Красного Креста.

Незнакомец в кресле привстал и подал мне руку.

— Наслышан о вашем приборе, — сказал он.

— Вот с этого места, Сергей Аркадьевич, извольте вы, — сказал Сазонов. — У вас лучше выйдет.

Погодин сел удобнее и заговорил.

— Дело обстоит так. Военное ведомство вам отказало, и, честно вам скажу, иначе оно поступить и не могло. Не потому, что там сплошь дураки, а потому, что оно так устроено: пока новинка не прошла все круги их канцелярии, для них ее нет. Это не злой умысел, это машина, и спорить с машиной бессмысленно. И вот тут в дело вступаем мы.

— Красный Крест.

— Красный Крест.

Он кивнул.

— Общество частное, хоть и под высочайшим покровительством. Живем на пожертвования и сами решаем, на что их тратить. Табель имущества нам не указ. Достаточно решить, что вещь спасает жизни и что деньги найдутся. И то и другое в вашем случае для меня очевидно.

Так-так-так. Отказ военных был, оказывается, еще не конец истории.

— Про ваш прибор я узнал не из записки Глеба Ермолаевича, — продолжал Погодин. — Раньше, из Петербурга. Я слышал о спорах в Хирургическом обществе. Для меня это не диковина из маньчжурского барака, а вещь, о которой в столице говорят. И скажу вам то, чего вы, может быть, не знаете: кое-кто из наших врачей покупал такие приборы сам, в частном порядке, на свои деньги, не дожидаясь табелей и комиссий. Порознь, тихо, но покупали.

— Не знал, — честно признался я.

— А это так. Новое всегда сперва идет тихо. — Он чуть улыбнулся. — Так вот, я приехал сегодня не разговоры разговаривать. Я хочу видеть прибор в деле. Не на словах, не в записке. Показать можете?

— Могу. Он у меня в отделении, в ящике. Принести?

— А зачем нести? — Погодин поднялся. — Пойдемте к вам. Заодно и отделение ваше посмотрю.

Мы втроем пошли через двор. Мороз стоял крепкий, снег скрипел, от кухни валил пар, санитары тащили носилки. Погодин шел, поглядывая по сторонам. У крыльца отделения нас встретил Унтер и проводил до двери с видом хозяина, снисходительно допускающего гостей.

— Ваш? — спросил Погодин, кивнув на пса.

— Да. Числится по санитарной части сторожем, жалованья не просит, хотя кормим.

Внутри было душновато и жарко. Мы прошли в ординаторскую, я достал из шкафа ящик, откинул крышку и стал собирать прибор на столе перевязочной, на глазах у гостя.

— Устройство простое, — сказал я, соединяя части. — Вот трубка. Она вводится в рот, за корень языка, и держит дыхательные пути открытыми, чтобы язык не запал и не перекрыл воздух. Вот мешок с клапанами. Сжимаешь его — воздух идет по трубке в легкие, это вдох. Отпускаешь — мешок сам расправляется и набирает свежий воздух через впускной клапан. Выдох больного уходит наружу через выпускной, вот здесь, обратно в мешок не попадает. А вот этот клапан, с пружиной, — предохранительный. Если сдавить мешок слишком сильно, он стравит лишнее, чтобы не разорвать больному легкие избыточным давлением.

Я сжал мешок. Клапан хлопнул, впуская воздух. Сжал сильнее — предохранитель коротко свистнул, сбросив избыток. Погодин взял мешок из моих рук, повертел, сжал сам, послушал, как хлопает клапан, и в глазах у него появился интерес.

— Пока сердце бьется, — сказал я, — этой штукой можно дышать за человека сколько угодно. Хоть час, хоть два. При остановке дыхания от хлороформа, при утоплении, при отравлении — там, где грудная клетка сама уже не работает, а сердце еще живо. Метод Сильвестра, качание рук, в таких случаях помогает плохо, особенно если грудь жесткая или человек истощен. А это дает воздух прямо в легкие, надежно и без усилий.

— И вы им здесь пользовались, как я понимаю?

— Да. Солдат под хлороформом перестал дышать. Истощенный, доза оказалась велика, хотя капали по правилам. Грудь не расправлялась. Я ввел трубку, начал качать мешком — через две минуты задышал сам. Сейчас жив, поправился, выписан.

Погодин положил мешок на стол, посмотрел на меня, и я понял, что решение он принял еще до того, как вошел в барак, а осмотр был нужен ему, чтобы решение