Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— Посмотрю. — Я пожал плечами. — Только учтите, могу и обознаться.

— Можете. А можете и не обознаться. Вы уж постарайтесь сделать именно второе.

Ракитин кивнул на человека с этюдником.

— И еще одно. Я не хочу, чтобы он вас видел, поэтому смотреть вы пойдете с чужим лицом. Прошу.

Человек с этюдником поднялся, и с этой секунды в комнате распоряжался он.

Меня усадили к лампе, повязали простыней, как в парикмахерской, и лакированный ящик раскрылся. Внутри, в гнездах, лежали коробки, кисти, гребни, волосяные мотки, склянки с лаком. Он работал молча, только иногда отстранялся, склонив голову набок, как художник от мольберта. Пахло спиртом и канифолью. Он прошелся по моим бровям, отчего они сделались гуще и темнее, подклеил волосок к волоску усы, потом небольшую бородку, тронул виски сединой, велел заложить за щеки по упругому валику, и лицо стало шире и старше. Потом на нос сели очки в железной оправе с простыми стеклами, а поверх моего пальто — потертый полушубок и шапка, извлеченные откуда-то из соседней комнаты.

В зеркале, которое мне подали, сидел незнакомый человек: приказчик средней руки лет сорока, с лицом, каких на Пристани десятки и сотни.

— Родная жена не узнает, — сказал я.

— Узнает, — вздохнув, ответил мастер.

— Жены узнают не по лицу, а по походке и по плечам. Извольте не держать спину. Вы держите ее, как человек, привыкший стоять над столом и командовать. А вы теперь приказчик, вам всю жизнь кланяться. Ссутультесь. Руки в рукава. Шаг мельче.

Я ссутулился, спрятал руки и прошелся по комнате мелким шагом. Ракитин посмотрел на это без улыбки и кивнул:

— Годится. Едем.

Возок, в котором сидели мы с Ракитиным, поставили на Пристани, наискось от меблированных комнат, между ломовыми санями и штабелем бочек. Смеркалось, зажигались окна, фонарщик прошел со своей лестницей.

Прождали около часа. Ракитин молчал, я тоже: разговаривать не тянуло. Потом дверца приоткрылась, появился какой-то человек, которого я раньше не видел, и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Вышел. Пошел по Китайской, вниз. Зашел в колониальный магазин, где чай и табак. Один.

— Ступайте, — сказал Ракитин мне. — Войдете, спросите чего-нибудь, встанете поближе. Смотреть вполглаза. Насмотритесь — выходите и возвращайтесь.

Я вылез, ссутулился, как было велено, и пошел.

Колониальный магазин светился всеми окнами. Внутри было тепло и пахло сразу всем: чаем, кофе, копченостями, керосином от ламп. За прилавками двое приказчиков, у полок пара покупателей. Кореец стоял у чайного прилавка, спиной ко входу, и старший приказчик выставлял перед ним жестянки с чаем, одну за другой.

Я подошел к соседнему прилавку, спросил фунт стеариновых свечей и кусок мыла, и, пока младший приказчик взвешивал и заворачивал, встал вполоборота, как человек, от нечего делать глазеющий на чужие покупки.

Кореец был одет как коммерсант со средствами: хорошая шуба с выдровым воротником, меховая шапка в руке. Невысокий, сухощавый, подстрижен коротко. Он поднял одну из жестянок, повернул ее к лампе, чтобы прочесть ярлык, и наклонил голову набок — коротким, точным движением.

Это движение я уже видел. В вагоне, над раскрытым кофром, когда пальцы в белой перчатке шли вдоль ряда аптечных банок. И потом на лестнице заезжего дома в Инкоу, над рюмкой коньяка, под разговор о немецкой и японской хирургии.

Свет лампы ярко лежал на его лице, и все сомнения исчезли.

У чайного прилавка, выбирая чай для аптечных домов Сеула, стоял поручик Каяси. Военная жандармерия. Тот самый, что перед Инкоу перетряхивал мои кофры и мял пальцами пироксилиновую вату.

* * *

Глава 15

Приказчик подал мне сверток, я расплатился, буркнул «благодарствуйте» (так, чтоб никто не слышал), и вышел, не взглянув больше в сторону чайного прилавка. На улице повернул, прошел мимо освещенных витрин до угла, и сел в возок. Лошадь взяла с места.

— Ну? — сказал Ракитин.

— Это не кореец, — я вынул дурацкие валики из-за щек.

— Это поручик Каяси. Военная жандармерия. Тот самый, что проверял нас в поезде перед Инкоу и мял пальцами мою взрывающуюся вату. Он же потом приходил ко мне на квартиру, пил коньяк и рассуждал о немецкой хирургии. То есть я видел его долго, вблизи, при хорошем свете. Ошибки нет.

— Точно?

— Я узнал его раньше, чем разглядел лицо. По движению, которым он наклоняет голову. А потом свет лег на его лицо целиком. Это он.

Ракитин молчал, пока возок не свернул с Китайской. Потом постучал кучеру в переднюю стенку и назвал переулок неподалеку от знакомого мне серого дома.

— Так, — сказал он. — Этого я боялся больше всего, и, как водится, именно это и случилось. Едем. Ночь будет длинная, предупреждаю сразу.

С квартиры он первым делом услал человека с запиской. Мне Ракитин налил чаю, сам сел напротив и заставил рассказать все еще раз, с самого входа в магазин: где стоял, как падал свет, что покупал Каяси, на кого смотрел и не поглядывал ли в мою сторону. Я рассказал. В мою сторону Каяси не смотрел вовсе, и это, по словам Ракитина, было единственной хорошей новостью за вечер.

Полковник Горгопа приехал через час. Оглядел меня, узнал и хмыкнул.

— Хорош. Встретил бы на улице — прошел бы мимо.

Он сел, придвинул стакан.

— Ну, Андрей Платонович, рассказывайте.

Ракитин рассказал. Комиссионер Ким Сын Хо, кореец, женьшень и панты для аптечных домов Сеула, несколько дней в Харбине, торгует мало, ходит много, прошел вдоль госпитального забора и стоял против ворот. А сегодня опознан доктором Дмитриевым. Поручик Каяси, военная жандармерия, Инкоу. Тот, кто дважды общался с Дмитриевым.

Горгопа слушал и мрачнел.

— То есть дважды вы с ним общались… — не то спросил он меня, не то повторил услышанное.

— Тот. Дважды. В поезде и на квартире.

— И, стало быть, загадочного немецкого профессора он видел вот с этого расстояния. — Горгопа показал руками. — Так. Прекрасно.

— Именно, — сказал Ракитин. — Теперь смотрите, что выходит. Поручика жандармерии не посылают через границу считать эшелоны, для этого есть другие люди. Его послали, потому что нужны его глаза. Он один из немногих, кто видел немецкого доктора вблизи и подолгу. И этот человек… с этими глазами… гуляет по Харбину и будто случайно приходит постоять напротив ворот госпиталя, в котором служит доктор Дмитриев. Другого объяснения у меня нет. Его прислали взглянуть на нашего доктора.

— Сличить, — сказал Горгопа.

— Сличить. Где-то у них что-то сошлось. Профессор