Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

появился в Инкоу, Инкоу был сожжен, нашли они доказательства вины немецкого профессора или нет — неизвестно, но что такое совпадение они считают подозрительным, точно. Дмитриев по описанию похож на того немца. И прежде чем поручать доктору Дмитриеву некое серьезное дело, о котором объявил господин Ли, они хотят убедиться, что доктор Дмитриев — это доктор Дмитриев. А не человек, который уже обошелся им очень дорого.

В комнате было тихо. Горгопа мешал ложечкой чай, хотя сахару в него не клал.

— Взять этого Кима нельзя.

— Нельзя. Возьмем его, и будут знать: смотрильщика ни с того, ни с сего взяли. Лучшего подтверждения их догадке не придумаешь. Вся наша работа с Ли пойдет под нож, и Дмитриеву тогда точно придется уезжать.

— Что предлагаете?

— Подменить доктора.

Горгопа перестал мешать чай.

— И как это сделать?

— Гримируем агента. Подходящего роста и сложения, с лицом без особых примет. Каяси на память скорее всего не жалуется, лицо профессора он помнит твердо. Вот пусть и посмотрит на человека, в котором от профессора мало что. Похож — но не более того. Посмотрит, скажет себе: обознались, не тот, пустая тревога, и уедет с этим докладом.

— А если он уже видел настоящего Дмитриева здесь? Ходил же вдоль забора.

— Маловероятно. Его взяли под слежку сразу, и, как выяснилось, правильно сделали. Он пока ходил, так сказать, только на разведку. И если б увидел, сразу бы отправился отсюда, пока не разоблачили.

— Погодите, — сказал я. — Вопрос в том, как смотреть будут. Если он посмотрит на улице, мимоходом, одно. А если рядом окажется Ли? Или Чжао, или кто-то из их людей? Эти знают меня близко, за одним столом ведь сидели. Подмену они увидят в первую же минуту.

— Увидят, — согласился Ракитин. — Это худший случай, и я о нем думал. Возможно и еще хуже: вас вызывают на беседу, в ресторан, а «кореец» сидит за соседним столом и пьет чай. Тогда мы пропали в любом случае. Пошлем ряженого — Ли увидит чужого человека. Пойдете вы — Каяси увидит профессора. Оба конца худые.

— И что тогда?

— Тогда будем как-то ломать встречу. Врач всегда может не прийти: тяжелый больной, дежурство, начальство. Черепанов задержит ответ, вы захвораете, что-нибудь придумаем. Но до этого, я надеюсь, не дойдет.

Ракитин загнул палец.

— Смотр из-за столика для них самих затея опасная. Они наверняка допускают, что у вас память на лица, и вы могли запомнить поручика по Инкоу не хуже, чем он вас. Посадить его в зале — значит показать его вам. Прятать за ширмой — значит посвящать хозяина, половых, прислугу. Лишние глаза, лишние языки. А может, половой там получает жалованье не только от хозяина. Нет. Проще всего, дешевле и безопаснее всего для них посмотреть на доктора на улице, на его всегдашней дороге, между госпиталем и домом. Так они, скорее всего, и сделают. На это и рассчитываем.

Горгопа отодвинул стакан, встал, прошелся по комнате. Половицы скрипели под ним основательно.

— Господи, как все сложно, Андрей Платонович, — сказал он. — Гример, двойник… Тридцать лет служу, а такого спектакля не ставил.

— Других вариантов нет, — ответил Ракитин. — Был бы проще — взял бы проще. И вот что еще, Леонид Яковлевич, чтобы уже не возвращаться. Раз они громоздят такую проверку — гоняют жандармского офицера через границу, держат его в чужом городе, значит, через доктора собираются делать что-то нешуточное. Ради мелочи так не тратятся. Что именно — узнаем, если переживем смотрины.

— Очень утешительно.

Горгопа сел обратно и посмотрел на меня.

— А вы что скажете, доктор? Вам в этом спектакле играть. А то без вас вас женить собрались, так сказать.

Я пожал плечами. Сообщить мне было, в сущности, нечего.

— Скажу, что выбора у меня нет. Взялся за дело — отступать поздно.

— Верно, — подтвердил Ракитин. — За эту твердость мы господина врача ценим и уважаем. Теперь к делу.

А дело выглядело так. Ракитин все уже успел продумать. Несколько дней я не ночую дома. Днем служу как служил, в госпитале меня видят свои. А вот улица между госпиталем и домом на эти дни не моя. По ней утром и вечером ходит другой человек — в моей шинели, моей походкой и почти с моим лицом, насколько его сумеет сделать гример. Ночую я в госпитальном подвале. Сазонова Ракитин берет на себя; больше в госпитале ситуации не знает никто. Агент вечером приходит ко мне домой, а ночует у Семена на кухне. Гример будет обновлять свою работу. И главное — люди Ракитина неотступно смотрят за «корейцем» и за двойником разом. Если кто-то из людей Чжао подойдет к двойнику на улице, у того один приказ: торопиться, как-то прятать лицо. Грубо, примитивно, но лучше грубо, чем никак.

Горгопа кивнул и развел руками.

За агентом и гримером послали сразу. Гример, что неудивительно, оказался тот же, что делал из меня приказчика, при своем лакированном ящике и до неприличия бодрый. Агента звали Лазарев. Лет тридцати, моего роста, моего сложения, лицо обыкновенное, чисто выбритое.

Гример поставил нас рядом у лампы и пошел кругами. Смотрел то на меня, то на Лазарева, наклонял голову, отступал, щурился, как и полагается большому художнику. Потом раскрыл ящик, и началась работа.

Он работал молча и долго. Подтемнил Лазареву брови, что-то сделал с линией волос надо лбом, и лоб стал выше, как у меня. Тон кожи, тени у глаз — у меня лицо было усталое, и эту усталость он переносил на чужое лицо кистью, как переносят рисунок. Время от времени он брал Лазарева за подбородок, поворачивал к свету и сверялся со мной, как сверяются с оригиналом.

— Родинку бы еще, — сказал скучавший Лазарев. — Для верности.

— Никаких родинок, — возмутился гример. — Родинка, шрам, бородавка — это примета. Примету запоминают: у доктора была родинка на левой скуле. А теперь у доктора ее нет, и здравствуйте. Хорошая работа такая, которую нельзя пересказать. Похож, а чем похож — не скажешь. И не похож — а чем, тоже не скажешь.

Через час он отступил, оглядел сделанное и разрешил мне посмотреть.

Смотреть было странно. Передо мной стоял почти тот, кого я видел каждое утро в зеркале: лицо, тени под глазами, мой лоб, мои брови. И это был не я. Что именно чужое — нос, подбородок, посадка глаз, — я определить не мог, как ни вглядывался. Все на месте, а человек другой. Совсем другой.

— Ну? — спросил гример с законной гордостью.

— Если Каяси после этого скажет «не тот»