Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— Спросим. Второе. Положим, проверяющий вошел. Смотрит — лежит Мельников, лицо серое, не дышит, это все изобразить можно. А если он его тронет? Возьмет за руку, приложит пальцы к щеке? Мертвец в мертвецкой должен быть холодным, как сама мертвецкая. А ротмистр у нас, простите, теплый. Я думал так: положить среди тел еще и нашего человека. Мельников будет в одежде, открыты одни кисти и лицо, и наш человек, когда надо, быстренько охладит их. Снегом, скажем, или водой со льдом.

— Снегом и льдом не выйдет, — сказал я. — То есть выйдет, но плохо. Сложно будет все сделать быстро, когда кто-то придет. Счет там пойдет чуть ли не на секунды. Не будешь же держать Мельникова подо льдом постоянно — к вечеру он у нас умрет по-настоящему, от воспаления легких.

— Что предлагаете?

— Эфир.

Я прикинул еще раз и кивнул сам себе.

— Обыкновенный эфир, его в госпитале довольно. Он испаряется мгновенно и при испарении сильно охлаждает: смочил марлю, обтер кисти и лицо — и кожа делается холодной, как у покойника. Мы этим пользуемся для заморозки при мелких разрезах. Быстро, сильно, и следа никакого… почти никакого. Запах, конечно, пойдет, его не спрячешь. Но тот, кто придет проверять, едва ли свяжет запах с тем, для чего он появился: в госпитальном сарае чем только не пахнет, а эфир — запах докторский, в мертвецкой уместный. Одно условие, и строгое: огонь подальше. Пары эфира вспыхивают от свечи запросто. Если наш человек будет обтирать ротмистра при лампе, мы получим не одного мнимого покойника, а двух настоящих, и мертвецкая сгорит заодно.

Ракитин выслушал меня внимательно.

— Эфир так эфир, — сказал он. — Лампу уберем подальше, свет в мертвецкой без надобности, а сейчас потемки только на руку нам. Хорошо, доктор. Посидите здесь, никуда не выходите. Я за Сазоновым.

Он вышел. Я остался в чужом кабинете.

Вернулся Ракитин минут через пять, и не один. Впереди шел Сазонов, за ним Левицкий, и по их лицам я понял все раньше всяких слов: обоим уже рассказано, и рассказанное в них пока не помещалось. Сазонов сел и снял очки.

— Инсценировка смерти, — сказал он. — В моем госпитале. С моими бумагами. Весело.

— Глеб Ермолаевич…

— Молчите, подполковник, я не спорю. Я привыкаю.

Он повернулся ко мне.

— А вы, конечно, опять в середине. Есть у вас такое свойство, Вадим Александрович: где заваривается, там и вы. Не перебивайте, я знаю, что не по своей воле.

Левицкий не сел, стоял у шкафа и молчал.

— Один вопрос, — выговорил он наконец. — Мой больной. Моя подпись под свидетельством. Я, стало быть, пишу заведомо ложный медицинский документ.

— Вы пишете документ, который я вам предпишу написать, — спокойно сказал Ракитин. — Бумагу об этом, с моей подписью и печатью, получите сегодня же. Перед законом вы чисты, перед совестью — тем более: этой бумагой вы спасаете человека, которого иначе зарежут. Устраивает?

— Устраивает, — подумав, сказал Левицкий. — Диагноз хоть приличный?

— Закупорка легочной артерии, — сказал я.

— А, — он оживился. — Годится. У него и застой в венах после лежания наверняка есть, придраться не к чему… Господи, о чем я рассуждаю.

— О деле вы рассуждаете, Константин Сергеевич, — сказал Ракитин. — Продолжайте в том же духе. Теперь последний участник. Приведите ротмистра, только без шума: скажите — на перевязку или куда у вас водят.

Левицкий вышел и через несколько минут вернулся с Мельниковым. Ротмистр был в халате поверх белья, рука на косынке, и в кабинет он вошел с лицом человека, которого оторвали от преферанса.

— Садитесь, Сергей Ильич, — сказал Ракитин. — Разговор будет странный, предупреждаю сразу, поэтому слушайте до конца, потом ругайтесь. Нам стало известно, что вас решили убить. Здесь, в госпитале, до выписки. Заказ настоящий, деньги за вашу голову назначены большие, кто будет исполнитель — узнать сложно. Взять заказчиков я пока не могу, но чтобы никто от нас не ушел, мы сделаем вот что: вы умрете.

Мельников молчал секунды три.

— Виноват. Как прикажете понимать? Буквально?

— Буквально, но не совсем. Вы скоропостижно скончаетесь — вот доктора подтвердят, отчего именно. Вас снесут в мертвецкую, отпишут бумаги, а те, кто вас заказал, убедятся, что дело сделано, и успокоятся. После чего вы тихо, под чужими документами, уедете из Харбина. Для всех здешних вы умерли.

Мельников перевел взгляд с Ракитина на Сазонова, с Сазонова на меня, будто проверяя, не разыгрывают ли его всем госпиталем. Потом шумно выдохнул.

— Вот же… — Он покрутил головой. — А я ведь знаю, чья это работа. Догадываюсь то есть. Цуй — главарь у них так зовется. Мы его шайку в прошлом году под Ашихэ разбили, самого Цуя я снял из винтовки, лично. Так что сам он с того света не закажет, а вот родня у него осталась, и родня денежная. Эти могут. Они клялись достать.

— Возможно, — сказал Ракитин таким голосом, каким соглашаются, чтобы не обсуждать. — Заказчики — моя забота. Ваша забота проще и неприятнее: полдня или даже день вам придется полежать в мертвецкой. Среди настоящих покойников, в холоде, не шевелясь, если кто войдет. Приятного мало, скрывать не стану.

— А выбор у меня есть?

— Выбора нет.

— Тогда чего спрашивать. — Мельников криво усмехнулся.

— Полежу. Лишь бы не замерзнуть. Чтоб я там взаправду не окоченел. Покойник покойником, а служить мне еще хочется.

— Что-нибудь придумаем, — сказал Ракитин. — А пока не помрете — лежите, выздоравливайте и ни с кем не откровенничайте. Для отделения вы просто идете на поправку.

— Понял. — Мельников поднялся, помедлил. — А ведь чудно, господа. Столько раз мог помереть по-настоящему — бог миловал. Теперь помирать понарошку, и то по приказу. Никакой самостоятельности человеку.

Он вышел, придерживая руку. Сазонов проводил его взглядом и повернулся к Ракитину.

— Со сторожем я договорюсь сам, — сказал он. — Там у меня Никанор Дудкин. Мужик простой, из запасных, но на удивление неглупый, и подыграет так, что вы заслушаетесь. Он, доложу вам, артист. Прошлой осенью пропал на целый день, на службу не вышел, а потом такую историю выдумал — про размытый мост, утопшую лошадь, что я чуть не поверил. На деле, как выяснилось, выпил лишнего и проспал. Так что притвориться, будто он пускает чужого человека к покойнику за полтинник, для Дудкина не работа, а почти удовольствие.

— Вот пусть и пускает за полтинник, — сказал Ракитин. — Даром пускать нельзя, даровому сторожу не поверят. Ну что же, господа.