Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— Какой еще дух?

— Плохой дух. Лигуй. — И слово это у него так вышло, что у меня, веришь ли, по спине холодок. — Кто сам плохо умер, злой остался, ходит. Теперь людей берет. Если он офицера взял — на шее пальцы видно. Дух пальцами берет. — И показывает на своей шее, где смотреть. — Моя посмотрит. Если пальцы есть — совсем плохо. Лигуй отсюда не уйдет, еще возьмет. Твоя первый возьмет, Никанор. Твоя всегда с мертвыми. Если лигуй — бежать отсюда надо.

Складно поет, ирод окаянный. И ведь как придумано: не пусти его — выходит, я духа привожу или прячу чего. А пусти — он свое высмотрит. Я виду не подаю, стою, скребу в затылке, будто сомневаюсь.

— Не положено, — говорю. — Мне за это знаешь что будет?

Он руку в рукав — и сует мне рубль. Целый рубль, бумажкой. Я аж растерялся. Мне ведь как наказано было: даром не пускать. Даром, сказано, сторожа не пускают, даровому сторожу веры нет, а вот за полтинник — самое верное дело, за полтинник сторож всю Расею пропустит и не поморщится. Умный человек наказывал, понимает нашего брата. А этот — рубль. Выходит, у злодеев на меня цена выше казенной. Ну, думаю, не назад же отдавать, назад отдам — еще заподозрит чего. Взял. Служба службой, а рубль рублем, и притом какая же это взятка, когда по приказу.

— Ладно, — говорю, — только живо у меня. И чтоб руками ничего не трогать.

Я, как вышел во двор, дверь на ключ запер. И теперь вожусь с тем замком, туда ключ, сюда ключ, ругаюсь на него в полный голос — минуту вожусь, как уговорено, а сам слушаю. И слышу: за дверью склянка тихонько звякнула, раз и другой. Стало быть, поспевает наш жандарм со своим зельем. Я еще для верности ключ уронил, поднял, обтер об полу — и отпер.

В сарае сумерки, оконце под потолком серенькое, — в самый раз, чтоб видно, да не разглядно. Дух стоит крепкий, докторский, аптечный. Китаец носом повел, а я ему сразу:

— Доктора набрызгали. Боялись — зараза, вот и прыскали ученым составом. Теперь дыши тут.

Он покивал, вроде принял. Подошел к ротмистру — я простыню с лица и с груди отвернул, сам, чтоб он лишнего не откидывал. Лежит наш ротмистр как картинка: лицо серое, спокойное. Как они это делают, знать не хочу, а только я, хоть и в курсе всего дела, на секунду сам засомневался. Китаец наклонился, шею оглядел с одного боку, с другого — внимательно глядел, всерьез, следов ищет. Нет следов. Потом, будто ненароком поправляя простыню, легонько тронул пальцами щеку. Скользнул и убрал. Ага, думаю, вот они, твои пальцы-то. Вот кто у нас дух.

А я, чтоб ему спокойнее было, тоже возьми да тронь ротмистра за щеку — по-хозяйски, как свое добро показывают. И веришь ли — сам обмер. Ледяная щека. Не холодная — ледяная, как есть покойницкая. Сильное у докторов зелье, ничего не скажешь.

— Видал? — говорю. — Холодный весь. Какой тебе тут дух. Сердце у него лопнуло, доктора сказывали. Жила такая в груди есть, возле сердца, она и затворилась.

Китаец распрямился, и вижу я по нему — отпустило его. Плечи опустились, лицо разгладилось.

— Нет пальцев, — говорит. — Не лигуй. Хорошо. Лигуй — совсем плохо было бы. А так — сердце. Сердце бывает.

— Вот и я говорю: бывает. Иди, иди с богом. И не болтай, что я пускал, а то мне за твой рубль знаешь что будет.

Он поклонился и пошел. Я на крыльце постоял, поглядел ему вслед: идет через двор не оглядываясь, походочка смирная, спина смирная. Тихий. У, ирод.

Постоял, рубль в кулаке подержал. Занятная штука выходит: он мне рубль дал, чтоб я его к обману пропустил, а обманул-то его я. Кто из нас, спрашивается, кого купил? По всему выходит — я его, да еще и с прибытком. Такой торговли у меня еще не бывало.

Дверь я потом на крюк изнутри, вернулся за перегородку, а там картина: жандарм уже сидит на своей лавке, руки растирает, а господин ротмистр промеж настоящих покойников ходит взад-вперед, плечами водит, разминается — належался. И зло так, вполголоса:

— Лигуй, значит. Дух меня удавил. Я этого лигуя, дайте срок, своими руками удавлю, за щеку он меня трогать будет… Никанор! Голубчик! Беги, докладывай, что приходил смотреть, что все чин чином. И пусть меня уже хоронят поскорее, Христом-богом прошу. Сил моих нет тут лежать. Мочи нет.

— Побегу, — говорю, — ваше благородие, побегу. Только уж вы ложитесь пока, сделайте милость. Днем настоящего принесли, еле обошлось, а ну как еще принесут, время-то вечернее, самое мертвое. И в карты без меня не начинайте, а то знаю я вас, покойников.

Он на меня поглядел, засмеялся и лег. А я шапку в охапку и побежал докладывать. Такая теперь у меня служба: живых от мертвых стерегу, мертвых от живых, и всем говорю неправду по казенной надобности. И скажу вам честно, как самому себе: сроду мне так странно не служилось.

* * *

Глава 18

Ракитин появился у меня наутро, открыто, с портфелем, под обычной своей вывеской — следственные действия по делу японца. В ординаторской он дождался, пока выйдет Гольдин, сел на клеенчатый диван и заговорил вполголоса, не тратя времени на предисловия.

— Ну что, Вадим Александрович. Гость пришел под вечер, посмотрел, потрогал и ушел довольный. Ваш эфир, доктор, отработал на совесть. Дудкин говорит, он и сам чуть не поверил, а он щупал покойников четыре года. Оригинальный человек этот Дудкин, хоть в книгу его. Иногда говорит так, что хочется покатиться со смеху. Так что первое действие сыграно чисто.

— Что теперь?

— Ротмистра этой ночью увезли. В гробу до пакгауза, из пакгауза в теплушке, под чужой фамилией и с надежным сопровождением. Бумаги в часть ушли, панихиду отслужили, сани от мертвецкой отъехали при свидетелях. Для Харбина Мельников кончился, во всяком случае, до поры. — Ракитин побарабанил пальцами по портфелю. — Теперь вопрос, который вы мне зададите: что делать с Ли.

— Хотел спросить, да.

— Отвечаю: ничего. Ни искать его, ни подавать знаков, ни справляться о деньгах. Смотрите сами, как это выглядит с их стороны. Санитар доложил своим, те — Ли. Ли должен посидеть над этим докладом и прикинуть, нет ли обмана: он человек недоверчивый,