Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— Утешительно, — Левицкий поднялся. — Пойду. Просто хотелось сказать это вслух хоть кому-то.

Дома Анна за ужином рассказывала, что Пелагея Фоминична научила ее ставить тесто и что тесто у нее сначала убежало, но со второго раза не убежало, и в доказательство предъявила пирог с капустой. Пирог был настоящий. Я съел три куска и рассказал ей про телеграммы.

— Значит, завтра, — сказала она. — Терпеть не могу ждать. В Петербурге, когда ты приходил, я с утра смотрела на часы и загадывала, в котором часу ты постучишь.

— И как, сбывалось?

— Никогда. Ты приходил либо раньше, либо позже. Я решила, что часы врут, и перестала на них смотреть. Помогло.

Ответ пришел утром, посреди обхода. Я стоял у койки стрелка с флегмоной стопы и смотрел грануляции, когда Зимина тронула меня за рукав.

— Вадим Александрович. Вам телеграмма из Петербурга. Посыльный принес, расписалась я.

Бланк был сложен вдвое и толщиной своей отличался от обычного: наклеенных лент внутри оказалось много. Беликов ответил обстоятельно, это было видно еще до чтения. Я довел обход до конца — двадцать минут ничего не решали, а читать такое на ходу не хотелось, — потом сел в ординаторской и развернул.

ХАРБИН СВОДНЫЙ ЭВАКУАЦИОННЫЙ ГОСПИТАЛЬ КРАСНОГО КРЕСТА ДОКТОРУ ДМИТРИЕВУ. РЕШЕНИЯ НЕТ. МАТЕРИАЛЫ РАССМОТРЕНЫ ПРИЗНАНЫ ЗАСЛУЖИВАЮЩИМИ СЕРЬЕЗНОГО ВНИМАНИЯ. КЛИНИЧЕСКИЕ НАБЛЮДЕНИЯ РАЗРЕШЕНО ПРОДОЛЖАТЬ. РЕЗУЛЬТАТЫ ПРЕЖНИЕ ХОРОШИЕ ОСЛОЖНЕНИЙ НЕ НАБЛЮДАЕМ. ДЛЯ ОБЩЕГО ПРИМЕНЕНИЯ СОВЕТ СЧИТАЕТ ДАННЫЕ НЕДОСТАТОЧНЫМИ. ТРЕБУЮТ УСТАНОВИТЬ ДЕЙСТВУЮЩЕЕ НАЧАЛО ПОСТОЯНСТВО СОСТАВА И СИЛЫ ПРЕПАРАТА СПОСОБ ИСПЫТАНИЯ КАЖДОЙ ПАРТИИ УСТОЙЧИВОСТЬ ПРИ ХРАНЕНИИ. ТРЕБУЮТ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ ОПЫТОВ ЖИВОТНЫХ И НЕЗАВИСИМОГО ПОВТОРЕНИЯ. БЕЛИКОВ.

Я перечитал и отложил бланк. Ни да, ни нет.

Первая: лечение работает. Больных мажут который месяц, результаты хорошие, осложнений нет. Вопрос, действует ли мазь, в Петербурге уже никто всерьез не задает — иначе наблюдения прихлопнули бы, а не разрешали продолжать.

Вторая: признания не будет. И возражения совета, если вдуматься, отчасти обоснованны. Что такое мой препарат? Мутный фильтрат с плесени, сила которого гуляет от партии к партии, как ей вздумается. Какое в нем действующее начало — я знаю. А доказать не могу: выделить его в чистом виде мне тут не в чем и не на чем, это работа для большой химической лаборатории. Как проверить силу каждой партии? На культуре в чашке, самодельно, на глазок. Как он хранится? Плохо хранится, честно говоря.

Сазонову такой бланк не покажешь. То есть показать можно, только читать он его будет с конца: данные недостаточны, требуют, требуют, требуют.

Оставалась еще одна нить, совсем тонкая. Мой труд о тифе — тот самый, с разделом о микробном антагонизме, — Мезенцев увез с собой и обещал представить в управление, ученому комитету, да так, чтобы читали не столоначальники. Обещал с чувством, руки у него тогда дрожали. Что стало с тем обещанием, я не знал. Но телеграфное окошко от госпиталя в двадцати минутах, а надежда — товар дешевый, отчего не спросить.

В обед я сходил в контору еще раз и подал депешу:

МУКДЕН ПОЛЕВОЕ ВОЕННО МЕДИЦИНСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ ИНСПЕКТОРУ САНИТАРНОЙ ЧАСТИ МЕЗЕНЦЕВУ. ПРОШУ СООБЩИТЬ СУДЬБУ ПЕРЕДАННОГО ВАМ ТРУДА О ТИФЕ И МИКРОБНОМ АНТАГОНИЗМЕ. ПОЛУЧЕНО ЛИ ЗАКЛЮЧЕНИЕ УЧЕНОГО КОМИТЕТА. МАТЕРИАЛ ИМЕЕТ ДАЛЬНЕЙШЕЕ ПРАКТИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ. ДМИТРИЕВ ХАРБИН.

До Мукдена депеше идти всего ничего, и ответ пришел тем же вечером, перед самым концом работы. Мезенцев отозвался сухо и точно.

ДМИТРИЕВУ ХАРБИН. ТРУД ПОЛУЧЕН УПРАВЛЕНИЕМ ПЕРЕДАН УЧЕНОМУ КОМИТЕТУ. ОКОНЧАТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ НЕТ. ТРЕБУЮТ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ НАБЛЮДЕНИЙ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ НЕЗАВИСИМОГО ПОВТОРЕНИЯ. СТАВЯТ ПОД СОМНЕНИЕ ДОКАЗАННОСТЬ СВЯЗИ МЕЖДУ АНТАГОНИЗМОМ И КЛИНИЧЕСКИМ РЕЗУЛЬТАТОМ. МЕЗЕНЦЕВ.

Я сложил бланк к первому. Картина вырисовывалась полная и понятная. Петербург: работает, но данных мало. Комитет: любопытно, но не доказано. Оба ответа сводились к одному: делай дальше сам, а мы посмотрим. Ждать решения сверху — значит не дождаться его до конца войны, а раненые гниют сегодня, и лекарство стоит в банках через улицу отсюда.

Ладно. Пойдем снизу. Начальство, которое решает, у меня одно.

К Сазонову я пошел на следующее утро, после обхода, и попросил полчаса не на ходу.

— Полчаса. Хорошо. Садитесь. Судя по вступлению, разговор будет из тех, после которых я неделю пью капли.

— Постараюсь без капель, Глеб Ермолаевич. Разговор про лекарство. Про мое.

— Ну наконец-то. — Он откинулся на стуле. — Я уж думал, вы мне до конца войны будете собаку показывать. Говорите.

И я рассказал. Коротко, без лишних ученостей, как докладывают старшему врачу, у которого мало времени и хорошая память. Есть плесень, особый род, зеленая. Она выделяет вещество, убивающее гноеродных микробов — не всех, но главных наших врагов. Явление называется микробным антагонизмом, наблюдали его и Пастер, и Мечников, тут я ничего не выдумал, я только приспособил его к делу. Плесень разводится на бульоне, жидкость сцеживается и фильтруется. Из фильтрата готовится мазь на ланолине — для ран. В Петербурге, в лечебнице на Тверской, этой мазью лечат гнойных больных много месяцев, вчера я получил оттуда депешу: результаты хорошие, осложнений нет, наблюдения разрешено продолжать. На фронте, в отряде, я лечил тем же настоем раны и осложнения тифа, о чем написан труд, поданный в военно-медицинский ученый комитет. Анна Николаевна умирала от заражения крови, вы читали ее скорбный лист. Мазью такое не лечится — зараза в крови, мазать некуда. Ей вводили фильтрат под кожу, каждые несколько часов, много дней подряд. Вы видели, чем все, слава богу, кончилось.

Сазонов помолчал.

— Я, Вадим Александрович, всю жизнь в военной медицине, — сказал он наконец. — И то, что у меня в госпитале второй месяц творится нечто небывалое, я понял давно. Больная, которой полагалось умереть, венчается в моем кабинете. Псина, которую полагалось пристрелить из жалости, несет службу при воротах. Я все это видел, складывал и молчал. Знаете почему?

— Догадываюсь. Потому что, узнай вы официально, обязаны были бы либо запретить, либо доложить.

— Именно так. А запрещать жалко и докладывать глупо. — Он надел очки. — Но раз вы пришли сами, стало быть, молчание кончилось и вам от меня что-то нужно. Что?

— Разрешение лечить мазью открыто. В моем отделении, для начала. Не тайком, не под чужими названиями, а с записью в скорбных листах: применена пенициллиновая мазь, партия такая-то, результат такой-то. И второе: посмотрите сами, откуда это лекарство берется. Здесь недалеко, десять минут ходу. Я хочу, чтобы вы решали, зная все.

Сазонов перевел взгляд на часы, потом в окно, потом на меня.

— Пойдемте, — сказал он. — Все равно этот день уже пропал для бумаг… то есть