Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

у двери, еще раз повинилась за поздний визит — на этот раз перед Анной. Аня ответила, что гостям в этом доме рады, а часы у войны все равно никто не спрашивает. Мы послушали, как простучали по наружной лестнице ее каблуки, и я задвинул крюк.

— Вот, значит, как, — сказала Аня.

Больше пока она ничего не сказала.

Но когда погасили лампу. Аня улеглась, выдержала паузу как раз такой длины, чтобы я поверил в тишину, и спросила:

— Так кто эта девушка?

— Я же представил. Журналистка. Стрелецкая, «Русское слово».

— Вадим.

— Что — Вадим?

— В каких вы с ней отношениях?

Я вздохнул и стал рассказывать. Ехали одним поездом от самого Петербурга. На глухой станции она пошла собирать, как она выражается, фактуру, и собрала ее в полной мере — то есть Стрелецкую украли. Обыкновенно украли, как чемодан: увезли на заимку, а там связали и посадили в погреб. Продали бы потом, обколов наркотиками, в веселый дом, в харбинский или куда похуже, на этот товар тут спрос. Мы с офицерами из соседних купе пошли по следу и отбили. Это раз. А второй раз она у переправы снимала своим «Кодаком» артиллерию под табличкой «съемка воспрещена», и жандармский ротмистр совсем уже собрался оформить ее как японскую шпионку, по законам военного времени. Оттуда я ее тоже вытащил. Каким способом — отдельная история, к делу не относится.

— И все?

— И все.

— Она красивая, — сказала Аня задумчиво.

— Не заметил.

— Конечно. Месяц ехал с ней в одном поезде, дважды спасал и не заметил. Ты у меня очень наблюдательный.

Аня повернулась на бок. В темноте я не видел ее лица, но улыбку слышал по голосу.

— И что же, она тебя никак не отблагодарила за спасение?

— Ты о чем?

— Ну как о чем.

Ее голос сделался нарочито невинным.

— Как женщины благодарят прекрасного рыцаря на белом коне. Из погреба вынул, от каторги избавил. Неужели даже не поцеловала?

— Представь себе, ничего не было, — сказал я, и вышло раздраженнее, чем мне хотелось.

Аня засмеялась и придвинулась.

— Иди ко мне, — сказала она. — Я тебя отблагодарю. За то, что ты такой… не подберу слова. Невозмутимый, что ли. Или нерешительный.

Я хотел спросить, которое из двух слов она все-таки выбирает, но спрашивать стало некогда.

Утром я первым делом сел за перечень посуды и припасов для лаборатории, который обещал Сазонову. Банки, спиртовки, фильтровальная бумага, вата, сахар, желатин, ланолин — лист вышел длинный, и я заранее видел, как Гуров будет читать его и поднимать брови на каждой строке. Ну да это уже забота Сазонова, он обещал казну — пусть и воюет.

Аня пришла со мной: раз к полудню явится Стрелецкая, сидеть дома ей не имело смысла. Шли вдвоем, по морозу, мимо еще закрытых лавок, и Аня дышала холодом с явным удовольствием — засиделась дома за эти недели. Правой рукой она держала меня под локоть, крепко и не задумываясь, и я отметил это про себя как врач: еще месяц назад такая мелочь была бы для этой руки событием.

Сазонова я поймал в кабинете до утреннего совещания. Положил перед ним перечень. Он пробежал его глазами, хмыкнул на количестве банок, но ничего не вычеркнул и убрал в папку. А потом я рассказал про журналистку.

— «Русское слово», — повторил он и снял очки. — Это которое сытинское, московское. Тираж у него, говорят, страшный, чуть не самый большой в России. И что же ей нужно в моем госпитале?

— Репортаж. Как лечат, в каких условиях, чего не хватает. Со снимками.

— Чего не хватает. — Он потер переносицу. — На это никакой фотографии не хватит, тут синематограф нужен, часа на два. Зачем ей это? Барышням из газет обыкновенно подавай героев с саблями и сестер милосердия с ангельскими лицами.

— Она не из таких. Она идейная. Считает, что если написать правду о военной медицине, зашевелятся комитеты, пойдут пожертвования, а там и министерство испугается. Хочет помочь.

— Помочь. — Сазонов надел очки обратно и посмотрел на меня поверх стекол. — Вадим Александрович, я служу двадцать семь лет и еще ни разу не видел, чтобы газетная статья превратилась в бинты и хлороформ. Интенданты газет не читают. Они читают накладные.

— Зато накладные подписывают люди, которые читают газеты. И жертвователи читают. Комитетские дамы, купечество. Им накладных не покажешь, а газету — можно.

Он подумал. Пальцы с желтыми табачными пятнами постучали по папке.

— Ладно, — сказал он. — Терять нам нечего, скрывать тоже. Пусть приходит и снимает что угодно, кроме двух вещей. В инфекционное не пускать — нечего ей там дышать, у меня и без нее хлопот полон рот. И умерших по фамилиям не называть: у людей родня, пусть узнают, как положено, а не из газеты. Остальное — на ее совести. Приведете ее ко мне, я распоряжусь, чтобы пропустили.

— Спасибо, Глеб Ермолаевич.

— Не за что пока. — Он придвинул к себе бумаги. — Вот если после ее статьи нам пришлют хоть один вагон дров, тогда и поблагодарите. От моего имени.

Вот и весь разговор. Я ожидал худшего.

Стрелецкая явилась в полдень, минута в минуту. Сторож у проходной был предупрежден, Аня встретила ее у ворот, я забрал обеих и отвел к Сазонову. Тот поглядел на удостоверение, на «Кодак», сказал: «Снимайте, сударыня, только людей не мучайте, им и без вас тяжело», и на этом официальная часть кончилась.

Начала она со двора. Сняла ворота с обвисшим флагом, утоптанную тропу к моему отделению, сани, с которых как раз сгружали двоих привезенных с вокзала. Санитары при виде аппарата приосанились, и она терпеливо переждала, пока им надоест, и сняла их такими, какие они есть: усталыми и злыми. Из чистой хирургии вышел поглядеть Левицкий. Несмотря на свою женатость, увидев Стрелецкую, подкрутил ус и предложил показать операционную: у них и инструмент никелированный, и окна вымыты. Стрелецкая вежливо обещала зайти позже и не зашла.

Работала она быстро и умело. Никаких ахов, никаких платочков у носа. Она прошла между нар медленно, всматриваясь, потом попросила разрешения у раненых — у самих раненых, не у меня — и стала снимать. Какой-то ефрейтор с забинтованной головой спросил, в газету ли их, и, услышав, что в газету, в «Русское слово», приподнялся на локте и потребовал, чтобы сняли непременно с георгиевской ленточкой: пусть в деревне видят, что он тут не даром лежит. Стрелецкая сняла его с ленточкой, а остальных — как лежали. Крупно в лицо больше не фотографировала никого. Снимала руки на