Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

как выбирала когда-то оружие: спокойно и никого не слушая. Темно-синее, глухое по горлу, без единой оборки — продавщица наверху пробовала предложить что-то с кружевом и увяла под ее взглядом. Мне был куплен галстук и высказано все, что она думает о моих воротничках. Я не спорил.

Пока расплачивался, поймал себя на постороннем вопросе: а в чем придет Стрелецкая? Ничего, кроме английского дорожного костюма и каракулевой шапочки, я на ней за два месяца пути не видел и подозревал, что другого гардероба у нее просто нет. Да и вообще не представлял ее иначе одетой! Придет, наверное, как есть, с «Кодаком» через плечо, и будет снимать нас с магнием между переменами блюд.

Столик был заказан — в ресторане на Китайской, из приличных, где кормили по-европейски и куда интендантов пускали, но вели они себя тихо. Кабинет брать не стал, взял стол в общем зале, у стены: четверым в кабинете сидеть — вроде минус к репутации, а в зале все на виду и все пристойно.

Мы с Аней пришли первыми, без четверти восемь. Зал был полон наполовину: погоны, купечество, два железнодорожных инженера, у эстрады настраивал скрипку музыкант из бывших консерваторских, каких война пригнала в Харбин со всей России. Пахло хорошо. После своего отделения почувствовал себя здесь, как в другой стране.

Гольдин пришел в восемь, минута в минуту. Узнать его можно было не сразу. Сюртук на нем сидел как новый, воротничок сиял, волосы были подстрижены и уложены. Хозяйка, надо думать, трудилась над ним двое суток. Он поздоровался с Аней, сел на краешек стула и стал смотреть на дверь с таким лицом, с каким молодые врачи ждут первую самостоятельную операцию.

Стрелецкая опоздала на десять минут — подозреваю, что нарочно и по часам.

Я готовился увидеть девицу в дорожном костюме, но вместо нее в дверях стояла дама. Темно-вишневое платье, перчатки до локтя, высокая прическа, открытая шея, и при этом ни фотоаппарата, ни сумки с блокнотом — маленькая бархатная сумочка на шнурке. Метрдотель поклонился ей первой из всех вошедших за вечер, и по этому поклону я понял, что платье настоящее и стоит явно очень дорого.

Гольдин поднялся ей навстречу и застыл. Он смотрел на нее, и молчал так долго, что пауза стала неприличной. Потом сделал над собой усилие, поклонился и выговорил:

— Добрый вечер, Ольга… — и запнулся, потому что отчества ее не знал никто из нас.

— Сергеевна, — подсказала она и подала ему руку. — Добрый вечер, Яков Наумович.

Рассаживались по всем правилам, которые Анна накануне сообщила мне, как рецепт: супругов рядом не сажать, это мещанство. Мы со Стрелецкой сели по одну сторону стола, Аня с Гольдиным — напротив. Придумано это было в старину не глупо: хочешь не хочешь, а разговаривать приходится не с тем, с кем и так живешь.

Заказывали тоже по правилам. Аня вполголоса сказала мне, чего ей хочется, я передал метрдотелю; тот записывал, наклонив голову. Гольдин во время заказа от волнения начал путаться, и кончилось тем, что Аня вполголоса подсказывала ему собственный заказ, как суфлер. А Стрелецкая дождалась, пока метрдотель закончит с нами, повернулась к нему и заказала сама — консоме, судака и спаржу, если спаржа не из жестянки, а если из жестянки, то не надо. Лицо метрдотеля дрогнуло, но записал. Аня под столом коротко тронула мою ногу носком туфли.

Это наверняка что-то означало, но что, я не понял.

Принесли шампанское. Я сказал два слова — за знакомство и за то, чтобы через год пить его же по случаю мира, — и разговор с этого сам собой свернул на войну.

— Не будет через год мира, — сказала Стрелецкая. — И через два, боюсь, не будет, если все пойдет, как идет. Я от самого Петербурга смотрю на эту войну. Знаете, что меня поразило больше всего? Никто не может мне объяснить, зачем она. Спрашиваю офицеров, спрашиваю солдат, интендантов, даже одного генерала спросила. Офицеры говорят про долг, солдаты про присягу, генерал обиделся. А «зачем» — не знает никто.

— Скажут, что отступать поздно, — пожал плечами я. — Это единственный ответ, который вам скажут в штабе. Воюем, потому что уже воюем.

— Вот именно. А платит за это «уже воюем» мужик из Тамбовской губернии, который до Харбина не знал, что на свете есть Япония. Я его спрашивала, за что он воюет. Знаете, что он ответил? «За Расею, барыня. А где она тут, Расея, не могу знать».

Гольдин слушал, вертя в пальцах ножку бокала. Потом заговорил.

— Зачем война, я не знаю. Я знаю, что она делает. Она берет здорового человека и за две недели превращает его в моего пациента. Если его ранили утром и перевязали в тот же день — он мой на месяц, потом уйдет на своих ногах. Если он сутки пролежал на морозе, а потом неделю ехал в теплушке — считай, что все. Понимаете, его убивает не пуля. Его убивает время между пулей и врачом.

— Так напишите об этом, — сказала Стрелецкая. Она слушала его, подавшись вперед.

— Я писал. Докладную записку, в марте. Мне ответили, что вопрос эвакуации раненых не входит в компетенцию младшего врачебного состава.

— А в чью входит?

— Ни в чью, — развел руками Гольдин.

— Ну, положим, теперь в вашу, — заметил я. — Вы это продиктовали в «Русское слово», миллионным тиражом.

Стрелецкая засмеялась.

— Кстати, о тираже. Не обольщайтесь раньше времени: есть еще цензура. Военному цензору не нравится слово «не хватает». Ему нравится слово «доблесть». Мой очерк о теплушках он в свое время сократил вдвое, и знаете, что вычеркнул? Не про раны. Про то, что раненым трое суток не давали кипятку. Раны — это доблесть, а кипяток — это уже упрек начальству.

— И что вы сделали? — спросила Аня.

— Переписала. Написала, что солдаты стойко переносили отсутствие кипятку. Цензор пропустил, а читатель, слава богу, умеет читать между строк. — Она повела плечом. — Ремесло как ремесло. У хирурга свои обходные пути, у нас свои.

Дальше разговор покатился сам — о том, что после войны все переменится, потому что не может не перемениться; о сыворотках и о том, доживем ли мы до прививки от тифа; о лучах Рентгена, которые Гольдин несколько раз видел и о которых рассказывал с такой жадностью, что Стрелецкая отобрала у него салфетку, на которой он чертил трубку, и спрятала в сумочку — «для редакции».

Между судаком и жарким Гольдин, разгорячившись, изложил мысль, которую я от него слышал впервые: госпиталям надо считать