Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

со дня первой повязки — пологий спуск, четвертый день подряд вечера ниже тридцати восьми. Воскресенский спросил то, что спросил бы на его месте всякий честный врач: не менялось ли в те же дни остальное лечение. Не менялось, ответил я. Обработка и дренаж как были, питание то же, единственное новое обстоятельство — мазь.

У третьей койки настал час Гринберга. Этому больному мазки делались с самого начала, и Гольдин принес оба препарата: в первом кокки лежали грудами, во втором их приходилось искать. Гринберг устроился с принесенным микроскопом у окна, смотрел долго, менял стекла, потом попросил взять свежий материал.

— Вы понимаете, что это значит, если подтвердится? — спросил он вполголоса, не отрываясь от окуляра. — Это антагонизм, о котором писали Пастер и Мечников, впервые поставлен к койке больного. Мне нужны ваши культуры, доктор. И фильтрат. Я хочу повторить это у себя, на своих средах, своими руками.

— Получите, — сказал я. — Независимое повторение мне нужно больше, чем вам.

Потом я сам повел комиссию через проход, к четвертой группе коек, и объявил, что теперь мы будем смотреть неудачи. У Державина поднялись брови.

Солдату из третьей группы мазь не дала ему ничего, кроме записи в журнале. Я показал его мазок — флора сплошь иная, чем у отвечающих на лечение, палочки вместо кокков, — и сказал то, что думал: препарат действует не на всякого микроба, и граница его действия проходит, судя по всему, по родам бактерий. Где именно проходит — предстоит установить, у меня для этого нет ни лаборатории, ни времени, и я буду рад, если этим займется господин Гринберг.

— Любопытно, — сказал Берг, впервые подав голос. — Вы показываете комиссии собственные поражения так, будто они у вас в программе.

— Они у меня и есть в программе, — подтвердил я. — Средство, у которого нет границ, называется чудом, а чудеса — не по моему ведомству. Я предъявляю не чудо, а закономерность. У закономерности обязаны быть границы, иначе грош цена всему остальному.

Гринберг за моей спиной хмыкнул с явным одобрением. Державин промолчал.

Дальше настал черед Берга, и допрос он учинил дотошный. Из чего основа? Ланолин с прибавкой вазелина. Как готовится фильтрат? Я рассказал в общих словах, без подробностей. Все ли банки идут от одной культуры? От одной, пересевы ведутся от материнской. Чем исключается заражение посторонним грибком или бактерией? Прокаленной посудой, осмотром каждой банки, выбраковкой всего сомнительного. Как проверяется готовая партия? На культуре гноеродного кокка, задержкой роста. Сколько препарат хранит силу? Я помолчал и ответил честно:

— Не установлено. По моим наблюдениям, на холоде — недели. Точных сроков нет.

— А при комнатном тепле?

— Не установлено.

— А если партию проморозить в дороге?

— Не установлено.

Берг записывал. Когда мы вернулись от последней койки к столу, он сказал неожиданную вещь:

— Технология сырая. Как провизор я обязан это заявить, и заявлю. Но я смотрел раны, господа. Такого действия я не видел ни у одного средства фармакопеи, и делать вид, что этого нет, я тоже не могу.

К этой минуте я, признаться, начал считать дело выигранным. Воскресенский смотрел на меня доброжелательно. Гринберг составлял в уме программу опытов, это было видно по лицу. Берг сдался очевидному. Оставался председатель, а председатель за все время осмотра не сказал и двадцати слов.

И вот тут он заговорил.

Прямо там же, между койками, при Сазонове, при Гольдине, при сестрах, при раненых, которые не спали и слушали, стал задавать вопросы. Коротко, без выражения, один за другим.

— Что есть действующее вещество вашего препарата?

— В точности неизвестно. Вещество, выделяемое плесенью определенного рода в питательную среду.

— Каково его содержание в золотнике мази?

— Неизвестно. Определить его нельзя, пока вещество не выделено в чистом виде.

— Одинакова ли сила двух разных партий?

— Полагаю, что нет. Партии различаются.

— Чем вы измеряете силу?

— Действием на культуру и клиническим ходом. Иначе говоря — приблизительно.

— Сколько времени препарат сохраняет действие?

— Точно не установлено.

— Что делается с ним при перемене тепла и холода?

— Не установлено.

— Отчего одному раненому ваше средство помогает разительно, а другому не помогает вовсе?

— Предположительно — от различной чувствительности микробов. Доказать этого я сегодня не могу.

Державин выслушал последний ответ и кивнул.

— Теперь послушайте меня, доктор. Карболовая кислота есть определенное химическое тело. Сулема — тоже. Я могу предписать: раствор такой-то крепости, — и в Харбине, в Мукдене и в Чите провизор приготовит одно и то же, и завтра, и через год. Это называется наукой. А что я вижу здесь? Отвар, на котором выросла плесень. Из отвара — жидкость, содержащая неизвестное вещество в неизвестном количестве. Из жидкости — мазь, сила которой гуляет от партии к партии и мерится на глазок. Скажу вам прямо то слово, которое вы сами боитесь произнести: это знахарство.

Он поднял ладонь, останавливая Воскресенского, который двинулся было возразить.

— Я не сказал: обман. Улучшения, которые мы видели, несомненны, и я внесу это в акт. Знахарство отличается от науки не тем, что не помогает. Оно иногда помогает. Оно отличается тем, что его нельзя повторить по прописи. Бабка шепчет над раной, рана заживает, но уберите бабку, и все кончилось. Ваш препарат сегодня держится на вас, на вашей культуре и на ваших руках. Это не медицина, доктор. Это пока еще ремесло одного человека.

— Виктор Петрович… — начал Воскресенский.

— Погодите, Николай Андреевич, я закончу.

Державин по-прежнему не повышал голоса.

— И главное. Сегодня культура у доктора удалась. Завтра банка даст вдесятеро меньше действующего начала — кто это узнает? Никто, ни один человек на свете, потому что мерить нечем. Послезавтра в культуру сядет посторонний грибок и даст в фильтрат свой яд. Врач в лазарете за триста верст отсюда намажет больному мазь, на вид точно такую же, — и больной умрет. Кто ответит? Врач, который верил ярлыку? Доктор Дмитриев, который за триста верст? Красный Крест, который все это разрешил?

Он обвел нас глазами.

— Я состою при должности, господа, на которой за слово «разрешаю» отвечают. И отвечаю я не перед восторгом очевидцев, а перед тем самым солдатом, которому не повезет с партией.

— Позвольте ответить, — сказал я, когда он закончил. — Вы правы во всем, что касается прописи. Препарат сложно сегодня внести в фармакопею и разослать по армии, и я об этом не прошу. Но вы делаете отсюда вывод, который из ваших посылок не следует. Одно дело — рассылать неизвестное средство по лазаретам, где его будут мазать вслепую. Другое — продолжать здесь, в одном отделении, под записью, где каждая