Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

Сама Стрелецкая ни малейшего раскаяния не выказывала. На следующее утро она вышла на смену к семи, вынесла что положено, выслушала от Дарьи Семеновны все, что та думала о барышнях с аппаратами, и на все это ответила, что снимок, к слову, вышел удачный. Дарья Семеновна нахмурилась, потом улыбнулась и ушла.

И в то же время надо признать, что во многом Державин был прав. Сколько лекарства в вашем лекарстве? Одинаковы ли две банки? Чем вы это измерите?

Химически ответить было нельзя. Выделить вещество в чистом виде я не мог — ни посуды, ни реактивов. Это работа для химика с настоящей лабораторией.

Но мне не нужно знать, сколько в банке гранов действующего вещества. Мне нужно знать другое: одинаково ли действуют одинаковые количества двух разных партий. А это можно измерить, не зная химии вовсе. Нельзя измерить вещество — можно измерить действие.

Я пришел к Гринбергу. Его бактериологический отряд располагался относительно недалеко от нас, в другом госпитале Красного Креста. Термостаты, пробирки, посуда — все у него имелось.

Начали с главного — с доказательства, что лечит не плесень.

Взяли одну хорошую культуру, ту самую, материнскую. Приготовили четыре пробы. Первая — свежий питательный бульон, не видевший плесени: посеянный в него стафилококк за сутки давал густую муть, как ему и положено. Вторая — бульон, на котором плесень отстояла свой срок и была снята: стафилококк в нем не рос. Третья проба была решающей. Тот же бульон из-под плесени мы пропустили через свечу Шамберлана — фарфор задерживает и плесень, и любую бактерию, в фильтрате не оставалось ничего живого. И стафилококк в этом мертвом, прозрачном фильтрате все равно не рос. Четвертая проба: тот же фильтрат, прокипяченный полчаса. В нем стафилококк рос как ни в чем не бывало.

Гринберг смотрел на четыре пробирки долго и наконец сказал то, что я про себя знал давно.

— Это не плесень, доктор. Плесени в третьей пробирке нет и быть не может. Это растворимое вещество, которое она выделяет в среду. Оно проходит через фарфор, значит, это не тело клетки. Оно гибнет от кипячения, значит, оно нестойко. Его можно отделить, перелить, разбавить. Его можно мерить.

Начали мерить. Я выбрал из наших посевов один штамм стафилококка, взятый из гнойной раны, и мы сохранили его как контрольную культуру — эталон, на котором будет проверяться каждая партия. Дальше сама проба выглядела до смешного просто. Ряд одинаковых пробирок с бульоном. В них — последовательные разведения фильтрата: один к десяти, к двадцати, к сорока, к восьмидесяти и так далее, каждое вдвое слабее предыдущего. Во все пробирки — одинаковый посев контрольного стафилококка. Сутки в термостате, и смотри на свет.

Партия седьмая держала рост до разведения один к тремстам двадцати: все пробирки до этой стояли прозрачными, и только следующая, один к шестистам сорока, замутилась. А партия восьмая, снятая четырьмя днями позже и на вид неотличимая, сдавалась уже на одном к восьмидесяти.

Мы с Гринбергом стояли над двумя рядами пробирок, и я испытывал чувство, которое дает не каждая удачная операция. Седьмая партия была вчетверо сильнее восьмой. Не «кажется, получше», не «на глаз погуще» — вчетверо. Числом.

— Вот и ответ Державину, — сказал Гринберг.

Потом мы поставили пробу, которую я задумал еще над пробирками, — на чашке, чтобы разницу было видно глазом, без всяких разведений. На агар в чашке нанесли сплошной посев контрольного стафилококка. В агаре вырезали четыре одинаковые лунки и в каждую налили одинаковое количество: фильтрат седьмой партии, восьмой, девятой и, для совести, простой бульон. Сутки в термостате.

Наутро чашка выглядела так, что я позвал смотреть Гольдина, благо он в тот вечер напросился с нами. Весь агар зарос сплошным серым газоном, и в этом газоне вокруг одной лунки лежало широкое чистое кольцо — мертвая зона, куда вещество дошло, расходясь по агару, и где не выжил ни один микроб. Вокруг другой кольцо было поменьше, вокруг третьей — узкий ободок. Вокруг лунки с бульоном газон рос вплотную, без всякого просвета.

Гольдин мерил кольца линейкой и диктовал мне диаметры.

— Это же можно ставить с каждой партией, — сказал он. — Одна чашка, одна лунка, линейка. Любой фельдшер сумеет.

— Для того и делается. Способ, который держится на одном человеке, — это, как нам объяснили, не наука, а ремесло. — Я записал последнюю цифру. — Пропишем так, чтобы вышла наука.

Оставался последний вопрос Державина, самый ядовитый: отчего одному раненому средство помогает разительно, а другому не помогает вовсе. И на него та же чашка ответила лучше любых рассуждений.

Мы вырастили культуры из ран нескольких наших больных. Стафилококк рядового Иванова из первой группы — того, у которого рана очистилась за неделю, — дал вокруг лунки с фильтратом широченную чистую зону: его микроб был перед веществом беззащитен, потому и рана отвечала так, что ходили смотреть из чистой хирургии. А посев из раны солдата третьей группы, того самого, что гноился, как гноился, — палочки, которые мы с Гольдиным видели тогда под микроскопом, рос вплотную к лунке, будто в ней была вода. Никакой зоны. Вещество не брало его вовсе. И мазь этому солдату не помогла ничем — теперь было понятно, что и не могла помочь.

Дело оказалось не в капризах средства и не в непостоянстве партий. Вещество имело свой округ действия: одних микробов оно убивало наповал, других не трогало. Кокков брало, палочки гнилостного ряда — нет. Где в точности проходит граница, предстояло выяснять, но сам убийственный вопрос Державина, повернувшись, превратился в довод за препарат. Средство, которое помогает всем без разбора, — чудо, а чудеса не по моему ведомству. Средство, которое помогает одним и отказывает другим по внятной причине, — лекарство.

Дальше пошла работа скучная и оттого особенно важная. Я расписал весь порядок приготовления, от засева до готовой банки, с температурами, сроками и признаками негодности, и отдельно — порядок проверки каждой партии на контрольной культуре. Берг оказался в этой части сотрудником незаменимым: педант, каких мало.

А по вечерам, дома, я писал статью.

Называлась она длинно, как и положено: «О противобактериальном начале культур пенициллиевой плесени и его местном применении при гнойных ранах». Я не спешил и не позволял себе в ней ни одного слова сверх того, что мог показать опытом. Начало растворимо, проходит через бактериальный фильтр, отделяется от самой плесени, расходится в агаре, действует тем слабее, чем сильнее разведено, гибнет от кипячения и убывает при хранении, имеет свой круг чувствительных микробов и поддается измерению