Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

нашей, и водить туда множество посторонних я не мог. Квартиру эту вообще-то не полагалось знать слишком многим. Ракитин посмотрел бы на чужих людей в ней подозрительно, а те, кто следил за мной с другой стороны, с подозрительностью еще большей. Редкий случай, когда интересы жандармского управления и китайских бандитов совпадали полностью, и я, как человек сговорчивый, решил пойти навстречу обоим.

Поэтому я зашел к Сазонову.

— Глеб Ермолаевич, мне нужна комната. Здесь, в госпитале. Под варку и посуду.

— Наконец-то, — сказал Сазонов. — Я давно ждал этой просьбы. Средство, которое готовится неизвестно где и приносится в банках неизвестно откуда, — это, знаете, и Державину подарок, и мне бессонница. Комнату дам. При цейхгаузе есть каморка, бывшая писарская: печь исправная, окно на двор, дверь с замком. Перечень ваш Гуров, кстати, изучил.

— Представляю.

— Не представляете. Он вернул его мне с запиской, в которой доказывал, что сахар не может проходить по статье перевязочных средств. Я наложил резолюцию, что у нас он теперь проходит именно по этой статье. — Сазонов снял очки и потер переносицу. — Деньги будут, Вадим Александрович. Небольшие, но будут. После статьи в газете мне их даже выдадут без крика. Кого берете в помощь?

Об этом я уже подумал. Фельдшеров отрывать от перевязок было нельзя, а вот среди санитаров у меня давно были присмотрены двое.

Первый, Ситников, молодой, лет двадцати трех, попал в санитары из псаломщиков: голос сорвал, из хора выбыл, а грамоту и привычку к порядку сохранил. Руки он мыл без напоминания, склянки расставлял по росту, записи вел прекрасным почерком. Второй, Малахов, был постарше, лет под сорок, молчаливый, до войны служил весовщиком при аптечном складе. Оба были из тех людей, из которых вышли бы фельдшера, и хорошие, — не хватило им в свое время не ума, а трех классов образования.

— Ситникова и Малахова, — сказал я.

— Забирайте.

Тарасов приехал к полудню, как обещал, с фельдшером и со своим ординатором по фамилии Осокин. Каморку при цейхгаузе к тому времени уже приводили в порядок Ситников и Малахов, и начали мы, как я и обещал, с посуды: что годится, что не годится, как готовить склянки и почему в этом деле чистота — не благонравие, а половина успеха. Технологии еще раз пересказывать незачем; скажу одно — за неделю каморка перестала быть каморкой и стала походить на маленькую, бедную, но гордую настоящую лабораторию. Банки снова покупали через Ковалева, оптом, в китайском квартале, и он, как всегда, взял свои пять процентов с достоинством человека, оказывающего услугу науке. Поставили первые посевы. Осокин ходил между полками так, как иные ходят в соборе.

— Не привыкайте благоговеть, — сказал я ему. — Будьте проще. Здесь варят бульон для перевязок. Ничего такого, что было бы неподвластно человеческому разуму.

Слежку за собой я заметил в этот же день, по дороге домой.

У афишной тумбы на углу стоял китаец в ватной куртке и читал афишу. Афиша была русская, о бенефисе какой-то певицы, и читал он ее уже давно. Я прошел мимо, свернул к лавке, постоял у витрины и в отражении стекла увидел, как он двинулся следом, не спеша, по другой стороне. У самого дома его сменил второй, помоложе.

Наутро картина повторилась с небольшими изменениями. Вели меня аккуратно, издали, не приближаясь, и вели китайцы — это я мог сказать твердо, а больше не мог сказать ничего.

Ракитину я сообщил через дежурившего жандарма, и назавтра он появился в госпитале. Выслушал, покивал без всякого удивления и велел жить как живу, никого не замечать и, боже упаси, не проверяться на улицах слишком усердно.

— Врач, который петляет по подворотням, — сказал он, — пугает всех, в том числе и шпионов.

Через несколько дней он пришел снова. Его люди все это время водили тех, кто водил меня.

— Пока ничего не понятно, — сказал он. — И это, доктор, хорошая новость. Смотрят — и только смотрят. Ничего не предпринимают, близко не подходят, к дому ночью не примеривались. На убийц не похожи совершенно: убийцы так не работают. Мои люди опознали двоих — это подручные Ли и Чжао, мелкая рыба из Фуцзядяня. Японцев рядом нет.

— И что это значит?

— Значит, что все идет как положено. — Ракитин пожал плечами. — Вы сделали для них работу. Теперь наверху решают, платить ли вам и что поручать дальше. Обыкновенная осторожность серьезных людей перед серьезным поручением. Меня, признаться, удивляет одно: что они не появились раньше.

Он помолчал, побарабанил пальцами по портфелю и посмотрел на меня с непонятным выражением.

— А вот теперь неприятный вопрос, Вадим Александрович. Как вы живете?

— В каком смысле?

— В прямом. Как живет доктор Дмитриев на взгляд человека, который ходит за ним неделю? Утром в госпиталь, вечером домой. Почти без покупок. Одна и та же шинель, одни и те же сапоги. Скромный труженик. Почти праведник. А между тем этот праведник взял деньги за смерть человека и ждет еще денег. Вы понимаете, как это выглядит с их стороны? Человек, которому деньги не нужны. А ради чего тогда он работает на них? Вот вопрос, который они себе зададут, и ответ на него может выйти для нас очень нехорошим.

Крыть было нечем. Об этой стороне я за постоянными заботами и не подумал.

— И что мне делать? Купить тройку с бубенцами?

— Тройка — это перебор. А вот кутнуть вам не помешает. Сходите в ресторан, в хороший, и поживите час так, как живет человек, у которого завелись легкие деньги. Закажите дорого, дайте на чай широко, посидите долго. Пусть посмотрят и успокоятся: доктор как доктор, грешный человек, любит поесть на чужие. — Ракитин достал бумажник и отсчитал несколько ассигнаций. — Это вам на грехи. Из особых сумм, так что извольте потратить все, отчитываться за остаток мне будет стыдно.

Так я оказался в ресторане на Китайской — в том самом, где мы ужинали вчетвером, только теперь один, за столом у окна.

Роль я отыграл на совесть. Взял икры — калужьей, здешней, с Сунгари, к ней расстегаи, потом уху из той же калуги, потом телятину. Спросил бутылку красного, дорогого, выпил из нее две рюмки, а остальное велел не уносить: пусть стоит, человеку с легкими деньгами полагается небрежность. Ел я не спеша, с газетой, как человек, которому некуда торопиться и не о чем думать.

Для полноты роли, по всем правилам жанра, мне полагалось бы еще завести любовницу — какую-нибудь певичку из местных. Но на этой статье расходов я решил казну сэкономить. Во-первых,