Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

Домой я принес коробку пирожных от того же ресторана. Анна открыла ее, посмотрела на меня, на пирожные, снова на меня.

— Хорошо посидел?

— По служебной надобности.

— Понятно, — сказала она.

Мещерякова привезли с утренним санитарным поездом.

Записку из офицерского отделения мне принесли в разгар перевязок: Заславский просил зайти безотлагательно, посмотреть свежепоступившего с ногой.

Поручик Мещеряков, Николай Артемьевич, двадцати шести лет, лежал в угловой палате, и уже от двери было понятно, зачем меня звали: запах. Тот самый, который ни с чем не спутаешь и который в чистом офицерском корпусе с его фикусом был неуместен.

Историю я узнал из бумаг и от него самого, короткую и обычную. Пятые сутки назад, при обстреле, осколок снаряда ударил его по голени ниже колена. На перевязочном пункте рану закрыли, наложили шину, дальше — теплушка, станции, пересадки, пять суток дороги. Поездной врач написал в сопроводительном листе аккуратным почерком: обширное осколочное повреждение голени, нагноение, по прибытии рекомендуется ампутация.

— Резать хотят, доктор, — сказал Мещеряков вместо приветствия. Голос у него сел от усталости, глаза блестели от жара. — Мне это уже третий врач говорит. Вас, я так понимаю, позвали четвертым, для счета.

— Меня позвали посмотреть. Смотреть я буду долго и, предупреждаю, больно.

— Больнее, чем ехать пять суток, не выйдет.

Я размотал повязку. Рана шла по передненаружной поверхности голени, на границе средней и нижней трети, длиной ладони в полторы, с рваными, вывернутыми краями. Края воспалены, кожа вокруг красная, лоснящаяся, отек поднимался до колена. Из глубины при легком нажатии пошло гнойное отделяемое, обильное, зловонное. На дне раны, между обрывками мышц, серели омертвевшие участки, и в одном месте, раздвинув ткани, я увидел кость: большеберцовая была раздроблена, изломы шли в несколько сторон, и один осколок, судя по положению, лежал свободно. Малоберцовую прощупать толком не удалось, но по тому, как отзывалась голень на осторожное движение, я допускал перелом и там.

Все это было плохо. Теперь то, что было важнее.

Я взял стопу в ладонь. Теплая. Не горячая, воспаленная, а просто теплая, живая, одной температуры со здоровой. Цвет обычный, без синевы и без восковой белизны. На тыле стопы, в первом межкостном промежутке, под пальцами толкалась артерия — отчетливо, спокойно.

— Пальцами пошевелите.

Пальцы шевельнулись. Все пять.

— Чувствуете? — Я тронул подошву, тыл, наружный край.

— Чувствую. Щекотно даже.

— Терпите, сейчас будет не щекотно.

Я проверил, что мне было нужно, у самой раны. Мещеряков шипел сквозь зубы, но ногу не отдергивал. Термометр показывал тридцать восемь и девять.

Картина складывалась такая. Сама травма ампутации не требовала: главные сосуды целы, нерв работает, стопа живая. С такой ногой можно было бороться. Но на этой живой ноге пятые сутки хозяйничала инфекция, и хозяйничала всерьез: гной, омертвевшие ткани, открытая раздробленная кость. Оставить как есть — через несколько дней придется отнимать уже не голень, а бедро, и не ногу спасать, а жизнь. Поездной врач написал свое «рекомендуется» не от кровожадности. По всем правилам сегодняшней хирургии он был прав.

Скоро у койки Мещерякова собрался целый консилиум: Сазонов, Заславский, Гольдин и Тарасов с Осокиным — эти двое были в госпитале по случаю занятий, и мы их позвали.

— Ампутация голени в верхней трети, — сказал Заславский, когда все посмотрели. — Сегодня, пока процесс не пошел выше. Я не вижу, о чем здесь совещаться, господа. Классический случай.

— Классический, — согласился я. — Настолько классический, что я хотел бы предложить другое.

И я предложил. Не ампутацию, а широкую вторичную обработку с сохранением ноги: раскрыть рану на всем протяжении, иссечь все омертвевшее, убрать грязь и инородные тела, удалить свободные костные осколки, не связанные с надкостницей, вскрыть все гнойные затеки до дна, обеспечить отток. Все жизнеспособное — мышцы, которые кровоточат, костные отломки, которые держатся на своих связях, — оставить. На доступную раневую поверхность положить повязку с мазью. Рану не зашивать вовсе. Ногу — на шину.

— Вадим Александрович, — Заславский поморщился, — все, что вы перечислили, умели делать и до вас. И делали. И хоронили потом от гнойного заражения, потому что вычистить такую рану до конца нельзя. Вы сами это знаете лучше меня.

— Знаю. Поэтому скажу точнее, в чем я вижу разницу. — Я говорил для всех, но смотрел больше на Тарасова: ему с этим работать. — Очистить рану сегодня я могу, это вопрос двух часов работы. Беда всегда была не в сегодняшнем дне, а в завтрашнем: никто не мог поручиться, что назавтра оставленные ткани не загниют снова. Убрать из открытого перелома каждого микроба нельзя, не убрав заодно половину тканей, на которых держится нога. Вот это соотношение мазь и меняет. Она не вычистит рану за меня. Но то немногое, что после хорошего ножа останется в ране живого и зараженного, она, скорее всего способна, удержать. Раньше я на такую операцию при таком нагноении не пошел бы. Теперь пойду.

— Под запись, — сказал Сазонов. Он смотрел на ногу, не на меня. — В лист внести: предложена ампутация, больному объявлено. Согласие больного — письменно. Ответственность ваша, отделение ваше. И переводите его к себе, здесь ему не место.

— За перевод Заславский нам еще спасибо скажет.

— Уже говорю, — сказал Заславский без улыбки и пошел распорядиться о носилках.

С самим Мещеряковым разговор вышел короткий. Я изложил ему оба пути честно, с числами, которые знал: с ампутацией сегодня он почти наверное останется жив и без ноги, с моей операцией у него появляется надежда сохранить ногу и остается риск, что через три дня резать придется выше.

— Пишите вашу бумагу, — сказал он, дослушав. — Где расписаться? Мне двадцать шесть лет, доктор. Служба у меня строевая, другой я не знаю и знать не хочу. Валяйте вашу операцию. А не выйдет — что ж, отрежете, только уж тогда без разговоров.

— Договорились. Разговоров больше не будет.

Оперировали после обеда. Наркоз давал Снегирев, ассистировал Гольдин, Савельев подавал. Тарасов с Осокиным стояли у стола, там, где я им указал.

Под хлороформом, не спеша, я раскрыл рану на всю длину и еще прибавил разрез кверху, туда, куда уходил отек. Не напрасно: по межмышечному промежутку вверх шел гнойный затек, глубокий карман, о котором снаружи можно было только догадываться. В глубине его, у самой кости, лежал сложенный маленький кусочек ткани — кусок мундирного голенища, который осколок вбил туда пять суток назад и который все эти пять суток исправно делал свое дело. Я показал его Тарасову на корнцанге, прежде чем бросить в таз.

— Вот ваш