Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

партия проверяется на культуре до употребления, где ведется журнал и где неудача видна на другой день. Из двадцати четырех тяжелых гнойных больных семнадцать дают явное улучшение — вы видели их сегодня своими глазами. Прекратить лечение — тоже решение, ваше высокородие, и у него тоже есть цена. Только платить ее будут не партии и не прописи, а вот эти люди на койках и те, кого привезут с вокзала завтра.

— Поддерживаю, — сказал Воскресенский. — Запрещать — против очевидности. Предлагаю: наблюдение продолжить, а параллельно поставить работу по стандартизации. Силу партий мерить на культурах единым способом…

— Материал брать до и после лечения, культуры ставить сравнительно, — подхватил Гринберг. — Я берусь вести это, средства у нас есть.

— Партии нумеровать, от каждой сохранять запечатанный образец, — добавил Берг. — Это азы, это можно завести с завтрашнего дня.

Державин выслушал всех троих, не перебивая. Потом сказал:

— Все, что вы предлагаете, разумно, и все это войдет в мои предложения управлению. А теперь решение.

Он чуть возвысил голос,

— Больным, которым лечение уже начато, дозволяю его закончить, поскольку обрывать начатое на середине само по себе нежелательно. Новых больных к лечению означенной мазью не назначать — впредь до особого исследования состава, силы и безвредности препарата и до дальнейшего разрешения по линии управления. Виденное сегодня впечатляет, господа, не скрою. Но именно впечатление и не должно заменять собою науку — на том стоит медицина, и я вместе с нею.

— Правильно ли я понимаю, — спросил Сазонов очень спокойным голосом, — что опыт этим фактически приостанавливается?

— Правильно, Глеб Ермолаевич. Сначала исследование, потом применение.

— Я требую занесения моего особого мнения в акт, — сказал Воскресенский.

— Присоединяюсь, — сказал Гринберг.

— Я полагал бы полное приостановление излишним, — сказал Берг, глядя в сторону. — И также прошу отметить.

— Внесите, господа, — невозмутимо согласился Державин. — На то в акте существует графа. Ваше дело — мнения. Распоряжение — мое.

Вот и вся арифметика. Трое против одного, но этот один решает.

В бараке стояла нехорошая тишина. Разговор шел в полный голос, посреди палаты, и раненые слышали его от слова до слова. Понимать канцелярские обороты им было не нужно: за время в госпитале солдат выучивается разбирать медицинскую речь без словаря. Стрелок у окна, тот самый, с зажившей голенью, приподнялся на локте и спросил Гольдина — негромко, но в этой тишине услышали все:

— Ваше благородие… Это что ж выходит — мне, стало быть, можно было, а которых завтра привезут, тем такой повязки уже не будет?

Гольдин посмотрел на него и не ответил. Отвечать было нечего.

Державин выдержал это молчание не шелохнувшись, но далось это ему с усилием.

И тут в дальнем конце прохода что-то стукнуло.

Стрелецкая сдвинула таз с бельем, и он ударился о ножку табуретки. Ольга стояла в двух шагах от нас — сиделка и сиделка, никто из приезжих не взглянул на нее. Она развязала за спиной тесемки, сняла белый передник и аккуратно повесила его на спинку пустой койки. Стянула с головы косынку. Под передником было городское платье, и Ольга за три эти движения переменилась так, что Воскресенский, стоявший ближе всех, отступил на пару шагов.

Потом она принесла «Кодак».

Державин смотрел на нее, и на его лице в первый раз за утро выразилось живое человеческое чувство — полное непонимание того, что происходит.

* * *

Глава 22

Она не стала ничего объяснять. Прошла по проходу к окнам, туда, где лежал, приподнявшись на локте, стрелок с зажившей голенью, остановилась в трех шагах от Державина и подняла аппарат. Свет из окна падал на его лицо, на бакенбарды, на койки за его спиной. Он стоял среди раненых, которых лечила моя мазь, после того, как запретил назначать ее новым.

Щелкнул затвор.

— Что это значит? — Голос у Державина сорвался. — Кто вы такая, сударыня, и кто допустил вас сюда с аппаратом?

— Ольга Сергеевна Стрелецкая, специальный корреспондент газеты «Русское слово».

Она опустила «Кодак», но не закрыла его.

— В госпиталь меня допустили сиделкой по вольному найму. Который день выношу судна и скатываю бинты, можете справиться у старшей сестры. Аппарат мой собственный.

— Корреспондент. — Державин выговорил это слово, как диагноз. — Час от часу. И что же вы намерены делать с вашим снимком?

— Работать, ваше высокородие. Это моя профессия. Давайте я скажу сразу, что у меня есть, чтобы мы не тратили ваше время. У меня есть число: двадцать четыре тяжелых гнойных больных, из них семнадцать с явным улучшением. У меня есть осмотр, который шел три часа, и записи, которые читались вслух. Есть мнения трех членов комиссии, заявленные для акта: хирурга, бактериолога и провизора. Есть фамилия и должность человека, который после собственного осмотра распорядился новых больных к лечению не назначать. И теперь у меня есть фотография этого человека среди этих больных.

— Вы находились здесь под чужим видом и подслушивали служебное разбирательство.

— Я работала сиделкой и слышала то, что говорилось в полный голос при множестве свидетелей. — Она повела рукой вдоль коек. — Половина перескажет вам этот разговор ближе к тексту, чем я.

Державин смотрел на нее тяжело и молча. Я видел, что он еще не понял размера неприятности.

— Извольте выслушать и меня, — сказал он наконец. — Посторонним лицам в лечебном учреждении делать нечего. Фотографирование военно-санитарных заведений без разрешения начальства недопустимо, в военное время в особенности. Вам, надо полагать, известно о существовании военной цензуры?

— Известно, я работаю с нею с прошлой осени. Цензура ведает сведениями о войсках, передвижениях и укреплениях. На моем снимке нет ни того, ни другого, ни третьего. На нем статский советник Красного Креста стоит среди раненых, которых лечили. Военной тайны тут нет. Тут есть медицинское распоряжение мирного ведомства, и обсуждать его печатно закон не запрещает. А если мою корреспонденцию задержат, она дойдет до редакции позже и злее, только и всего.

— И что же вы напишете? — Он усмехнулся, впервые за утро. — Чиновник не поверил в чудесную плесень?

— Нет. Такое опровергается одним письмом в редакцию, и писать так я не стану.

Она раскрыла записную книжку.

— Я напишу скучнее. В харбинском госпитале раненым прекратили лечение, дававшее явное улучшение у семнадцати больных из двадцати четырех, потому что медицинское начальство предпочитает бумаги солдатским жизням. И тут же честно напишу, что состав средства не установлен и что трое специалистов из четырех предлагали продолжать наблюдение. Мне не нужно ничего прибавлять. Мне достаточно изложить по порядку то, что вы сегодня сделали