Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

по задержке их роста. На вопрос о химической природе я отвечал в статье одной строкой: не установлена. И тут же, следующей строкой, — тем доводом, который приготовил для всех будущих Державиных: неустановленная химическая природа сама по себе не препятствует измерению лечебной силы. Противодифтерийную сыворотку никто в мире не разложил на составные части, однако крепость ее определяют биологически, по действию, относительно принятого эталона. Способ этот выработан Эрлихом десять лет назад, и по нему сыворотку готовят, проверяют и отпускают, в том числе и в России. Я предлагал для своего начала то же самое: мерить не состав, а силу.

Статья лежала в ящике стола пока незаконченной.

А через несколько дней Сазонов прислал за мной санитара: просят зайти, гости.

В кабинете у него сидели двое в шинелях поверх халатов — видно было, что приехали с работы и на работу вернутся. Старший, лет пятидесяти, плотный, с короткой седеющей бородой, назвался Тарасовым, старшим врачом одного из сводных госпиталей в Новом городе; второй, молодой ординатор, всю беседу больше молчал. Его имя вылетело из головы.

— Мы к вам без бумаги, Вадим Александрович, — сказал Тарасов, когда с чаем и представлениями было покончено. — По-соседски. У меня в гнойных бараках четыреста человек, и что у меня там делается, вы знаете сами, у вас то же самое было полгода назад. А про ваше отделение говорит уже весь Харбин.

— Такого заживления не бывает, — сказал молодой.

— Короче говоря, — Тарасов поставил стакан, — просьба у нас простая. Научите. Как готовить, как проверять, как класть. Дайте культуру. Людей, кто будет выращивать, я найду, помещение найду, за записи ручаюсь — заведем такие же. Все будет по уму.

Сазонов посмотрел на меня. Я посмотрел на Сазонова. Распоряжение Державина мы оба помнили наизусть.

— Отпуск мази в другие лечебные заведения нам воспрещен, — сказал Сазонов. — Впредь до особого разрешения. Это я обязан вам сообщить как главный врач.

— Мази — воспрещен, — согласился Тарасов. — А мы мази и не просим. Мы просим науки. Про то, чтобы не учить соседа лечить, в распоряжении, сколько мне известно, не сказано ничего.

— Управление может посмотреть на это иначе. Державин…

— Глеб Ермолаевич. — Тарасов вздохнул и заговорил другим тоном, усталым и жестким. — Я тридцать лет служу. Я на своем веку хоронил солдат от таких ран столько, что счет потерял еще в турецкую. И если теперь есть средство, которым можно часть этих людей оставить в живых, то запретить мне вылечивать их не имеет права никто — ни управление, ни министр, ни, прости господи, царь. А с бумагами мы как-нибудь разберемся. Бумаги я писать умею. И выбрасывать за шиворот из отделения того, кто будет мешать мне спасать людей, тоже.

Сазонов повернулся ко мне с видом человека, умывающего руки самым решительным образом.

— Отделение ваше, Вадим Александрович. Наука ваша. Вам и отвечать.

Я подумал про чашку с четырьмя лунками, которую любой фельдшер сумеет сделать. Про порядок проверки, расписанный так, чтобы держался не на одном человеке. В конце концов, именно этого от меня требовала комиссия: чтобы вышло не ремесло, а механизм, который можно повторить чужими руками. Ну вот и проверим его.

— Приезжайте завтра, — сказал я. — С теми, кто будет заведовать производством лекарства. Все объясним.

* * *

Глава 23

Репортаж Стрелецкая отправила в редакцию через день. Перед отправкой она прочитала его вслух у нас дома, за чаем, прибыв в гости со своим, скажем так, супругом (ну почти таковым).

Написано было хорошо. Ни слова о чуде, ни разу — «открытие». То есть ничего, что могло бы вызвать отторжение у образованных кругов, потому что о «чудесах» и «невероятных открытиях» они слышат каждый день.

«Испытуемое средство» — так она его называла от первой строки до последней, в точности по формуле Державина, и я оценил, как аккуратно она обошла все места, за которые можно было бы зацепиться. Числа стояли точные, наши: двадцать четыре больных, семнадцать с улучшением. Было написано, что Красный Крест распорядился поставить наблюдение по строгим правилам, с записями и проверкой каждой партии, и что такой порядок делает честь управлению. Державин у нее вышел не гонителем, а строгим блюстителем науки. Я слушал и думал, что меня окружают очень умные женщины. Здесь мне явно повезло. Хотя от умных женщин проблем может быть не меньше.

— Замечания будут? — спросила Ольга, складывая листы.

— Одно. Вы написали, что врач отделения отказывается называть средство своим именем и говорит о нем как о старом наблюдении, которому он только нашел применение. Это лишнее.

— Это не лишнее, это правда, и она работает на вас. — Стрелецкая убрала листы в сумку. — Скромный врач в глазах читателя стоит трех нескромных. Не спорьте, Вадим Александрович, в ранах я не понимаю ничего, зато в читателе понимаю все. Он сам о себе понимает меньше.

Спорить я не стал. Польза от этой публикации может быть большая. Газету с миллионным тиражом в канцеляриях читают. После такой статьи запретить работу станет труднее, чем позволить. Так что пусть будет.

А за день до этого к нам приходил Гольдин в одиночестве. Был он с большим свертком под мышкой, и с порога начал заготовленную речь:

— Вадим Александрович. Анна Николаевна. Я долго думал, как… — Тут заготовленная часть кончилась, и он честно махнул рукой. — В общем, вот. Это вам. Лично от меня. Обоим.

В свертке оказалась лампа. Настоящая рабочая лампа с круглой горелкой и зеленым стеклянным абажуром, из тех, при которых можно писать всю ночь и не жечь глаза. У Чурина такие стояли в витрине, и стоили они, я знал, никак не меньше его недельного жалованья.

— Яков Наумович, — сказала Анна. — Это же…

— Это чтобы статья писалась, — перебил Гольдин, глядя в сторону. — Вы меня тогда позвали в ресторан. Я шел и думал, что это глупость и что я там опозорюсь. А вышло, что тот вечер перевернул мою жизнь. Всю, целиком. И я решил, что за такие вещи полагается… — он поискал, что сказать, — полагается лампа.

И засмеялся над своими словами.

— Логика железная, — одобрил я. — За перевернутую жизнь — лампа. Садитесь чай пить, даритель.

Он снова засмеялся и сел. Лампу в тот же вечер водрузили на стол, зажгли, и свет от нее лег на бумаги широким зеленым кругом.

С обучением Тарасова выходила загвоздка.

Учить его людей было негде. Вся моя кухня — посуда, культуры, готовые партии — жила в квартире напротив