Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

Дальше пошла работа, которую я люблю меньше всего и считаю самой важной: разбор живого и мертвого. Размозженные мышцы, серые, не кровоточащие, не отвечающие на щипок пинцетом, я иссекал до слоя, который кровил. Резал экономно, но без жалости. Мертвого набралось много, и все же, когда я закончил, большая часть мышц осталась — живых, красных, годных. Свободный костный осколок, лежавший в ране без всякой связи с надкостницей, я удалил. Остальные отломки большеберцовой держались на своих связях, и я их не тронул. Кость была разбита, но основная масса ее оставалась жизнеспособной, а больше мне пока ничего и не требовалось.

Рану я промыл, осушил и уложил повязку так, как мы делали это теперь всегда. Мазь — из свежей партии, двенадцатой, самой сильной из имевшихся: титр у нее Гринберг подтвердил накануне. Набивать рану мазью, как горшок кашей, незачем и вредно; мазь наносится на марлю, и марля рыхло укладывается на все доступные раневые поверхности, в глубину карманов — выпускники, чтобы отделяемому было куда идти. Ни одного шва. Сверху — повязка, нога — на проволочную шину, от стопы до бедра.

— И все? — спросил Осокин, когда Мещерякова увезли.

— И все. Теперь самое трудное: не мешать и записывать.

Вечером температура у него стояла тридцать девять и одна. По границе красноты на голени я провел чернильную черту: старый прием. Если краснота перейдет черту — мы проиграли.

Наутро пришла первая перевязка, и на нее собрались все те же: Тарасов, Осокин, Гольдин. Чудес не было, я и не ждал. Гной был, обильный. Отек держался. Боль держалась, ночь Мещеряков спал скверно. Температура — тридцать восемь и семь, то есть чуть ниже, а честно говоря — та же. Но было одно, ради чего стоило собираться: краснота стояла на черте. Не перешла ни на волос. Воспаление жило в ране — и не шло дальше.

— Пока это все, что у нас есть, — сказал я Тарасову. — Но при таком переломе на шестые сутки «не хуже» — это уже кое-что.

Гринберг взял отделяемое на посев — он брал его теперь при каждой перевязке, с изрядным педантизмом. Через день он показал мне чашку: сплошной посев мещеряковского микроба, лунка с фильтратом, и вокруг лунки — широкое чистое кольцо. Кокки, и кокки чувствительные. Вещество их брало. Это не было гарантией, но это было кое-что.

На вторые сутки появилось различие, которое уже нельзя было приписать нашему желанию его увидеть. Температура к вечеру — тридцать восемь и две. Мещеряков попросил есть, и попросил настойчиво, со ссылкой на офицерское довольствие. На перевязке гноя было заметно меньше, ткани в ране посвежели, краснота от черты пошла на убыль, а запах уходил. Для моего барака это почти самый верный термометр из всех.

Третьи сутки — тридцать семь и восемь. Четвертые — тридцать семь и пять утром, к вечеру чуть выше; кривая шла вниз не по линейке, с уступами, как и положено честной кривой. Но рана к четвертым суткам выглядела так, что Тарасов на перевязке отобрал у Савельева пинцет и долго, молча ходил корнцангом по краям. Отделяемого было мало, и оно потеряло гнойный характер. Зловония не осталось. Поверхность очищалась, серые налеты сходили, и на дне, между костными отломками, показались первые грануляции — красные, зернистые, кровоточащие от прикосновения. Отек спал настолько, что краснота отступила от чернильной черты на добрых два пальца. И главное, ни одного нового участка омертвения: все, что я оставил в ране как живое, живым и оставалось.

— Скажу вам, что я думаю, — произнес Тарасов, вымыв руки. — Я эту рану видел в день поступления. Такому больному я на своем веку писал одно из двух: ампутацию или отходную. Средство ваше работает, Вадим Александрович.

— Работает, — согласился я. — Только давайте без литургии. До сращения кости ему лежать месяцы, свищи от таких переломов идут годами, и никакая мазь это не отменяет. Обещать ему я сегодня не могу ничего.

— А вы ему что-нибудь обещали?

— Обещал ничего не обещать.

Мещеряков за все дни не спросил ни разу, как идут дела, — смотрел на наши лица и делал выводы молча, как на рекогносцировке. Только на четвертые сутки, когда перевязка кончилась и все вышли, он подождал, пока я допишу лист, и спросил в потолок, будто не меня:

— Ходить-то буду?

— Будете. Не скоро и, возможно, с хромотой.

— С хромотой.

Он подумал.

— В строю с хромотой можно. Это, доктор, смотря кто хромает.

* * *

Глава 24

Скоро температура у Мещерякова к вечеру перестала подниматься выше тридцати семи и четырех, и утром, доложив об этом, я засобирался к себе, но Сазонов остановил меня.

— Зайдите на минуту.

В кабинете он сел, снял очки и посмотрел на меня со смесью суровости и дружелюбия. Чего во взгляде было больше — не знаю.

— Вадим Александрович, когда вы в последний раз проводили день не в госпитале и не над вашими банками?

Я честно попробовал вспомнить. Выходило, что давно: те три дня, которые он мне дал при переезде Ани, ушли на организационно-хозяйственные мероприятия, поэтому днями отдыха я их назвал бы с большой натяжкой.

— К чему вопрос, Глеб Ермолаевич?

— К тому, что завтра я не хочу вас здесь видеть, так и знайте, — улыбнулся Сазонов. Мещеряков ваш идет на лад, в госпитале тихо, начальство молчит и не приезжает. Такое сочетание случается реже солнечного затмения, и грех им не воспользоваться.

Он поднял палец.

— Уставший хирург режет хуже пьяного фельдшера, поэтому идите к жене. Условие прежнее: случится серьезное — пошлю за вами.

Спорить с Сазоновым почему-то очень не хотелось.

Вечером я сказал Ане, что завтра свободен.

— Совсем свободен? Целый день? — она не поверила, и на то были причины.

— Если никого не привезут. Куда хочешь — туда и пойдем.

— Тогда я скажу тебе куда. — Она поднялась и принесла из комнаты тетрадку, в которую записывала расходы и прочее. На последней странице столбиком шел список.

— Нам нужно хозяйство. Настоящее. Я записывала, чтобы не забыть.

Список я прочел. Кофейник. Чашки простые, две. Скатерть. Полотенца кухонные. Лампа на кухню, потому что эта коптит. Терка. Дальше почерк мельчал, и в самом низу стояло отдельной строкой: шоколад.

— Шоколад — это хозяйство?

— Шоколад — это необходимость, — почти серьезно сказала Аня. — Не спорь со мной и со списком. Мы знаем лучше.

Проснулся я затемно, и