Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

администратор милостью божьей. Человек не глупый и не подлый, сразу говорю, чтобы вы не настраивались общаться с дураком. С дураком было бы легче. Он очень осторожный. Так что готовьте отделение, Вадим Александрович. Порядок чтобы был не парадный, а настоящий, он разницу увидит. Записи, листы, журналы — все в полном виде.

Наведением порядка в отделении занялся Гольдин. Не суетился, не кричал, не бегал, а командовал. Коротко и четко. Еще несколько дней назад он так не умел. Взгляд — волевой, брови — нахмурены, настроение — серьезное, уверенности в себе не занимать.

Жил теперь мой заместитель не у прежней хозяйки. Про это в госпитале не говорили вслух, но знали все: доктор Гольдин и корреспондентка «Русского слова» живут вместе. По здешним понятиям это был скандал чистой воды. Но Гольдину и Стрелецкой до этого явно не было никакого дела.

Единственное, что Гольдин теперь был постоянно невыспавшийся. Ума не приложу, из-за чего такое. Может, спросить, на что полночи уходит, и почему это совпало с появлением в его жизни Стрелецкой.

На следующий день Гольдин зашел в ординаторскую, закрыл за собой дверь и начал издалека, что было на него сейчас не похоже:

— Вадим Александрович, у меня просьба. То есть не у меня… То есть у меня, но…

— Яков Наумович, вы опять начинаете фразу с извинения. Отвыкайте обратно.

Он усмехнулся, набрал воздуху и сказал прямо:

— Давайте возьмем Ольгу Сергеевну ненадолго в отделение. Она хочет посмотреть нашу работу изнутри. По-настоящему, из самой середины. Она мне говорила: репортаж со стороны — это одно, а прожить это самой — совсем другое, и такой журналистики еще не было ни у кого.

— Интересно, — покачал головой я. — А в качестве кого, позвольте спросить? Дама, корреспондент московской газеты, будет присутствовать в гнойном бараке… на каком основании?

— А мы ее оформим. Сиделкой, по вольному найму, кем возьмут. Ненадолго. Рук у нас не хватает. Работать она будет по-настоящему. Обещает, что будет именно так, и я ей верю.

— Хм… а ее возьмут?

— Ну… мы попросим. Нам не откажут. — Он помялся и добавил:

— Да и с ней самой лучше не ссориться, вы же знаете. Откажем здесь — она устроится в соседний лазарет. А от ее статей польза может быть.

— Хорошо. Но решать не нам. Идемте к главному.

Сазонов выслушал нас, глядя поверх очков, и лицо его на протяжении рассказа делалось все более страдальческим. Он потер переносицу, долго молчал и наконец махнул рукой.

— Берите. Дарье Семеновне скажите, пусть оформит по вольному найму и гоняет, как всех, без снисхождения. Сиделка и сиделка. Договорились?

Мы сказали, что договорились.

Стрелецкая явилась на службу рано утром, вместе с Гольдиным. Переоделась в простое темное платье, поверх него белый рабочий передник, волосы убраны под косынку. Красного креста на ней не было — сестрой милосердия она не была и на чужой знак не посягала, и в этой одежде она оказалась гораздо моложе и проще, чем я привык ее видеть. «Кодак» она принесла с собой, но хранила его в шкафчике при дежурке, и доставала только после работы — снять перевязочную в вечернем свете, сестер за скаткой бинтов, Унтера на посту у ворот.

Работала она так, как обещал Гольдин, — без скидок и без фокусов. Дарья Семеновна, не признававшая на свете ни газет, ни барынь, в первое утро поставила ее выносить судна — думаю, нарочно, на пробу. Стрелецкая выносила судна. Потом кормила с ложки раненого, училась скатывать бинты, держала таз при перевязках. На нее поначалу косились — и сестры, и солдаты, которым уже успели рассказать, кто это, — но косились недолго. Здесь новый человек либо быстро ломается, либо перестает быть чужим. Она не сломалась. Скоро солдаты звали ее сестрицей, а Левицкий, зашедший к нам по делу, посмотрел, как она перестилает койку и сказал Гольдину:

— Какая у вас, однако, замечательная невеста, Яков Наумович.

Гольдин поднял подбородок от удовольствия.

Про себя я отметил еще одно, чего вслух не сказал бы никому: Стрелецкая переменилась. Та, наполовину сумасшедшая, которую я видел в дороге, исчезла. Обычной женщиной она от этого, разумеется, не сделалась — обычная не пошла бы к нам выносить судна ради репортажа, но тем не менее. Что с людьми семейная жизнь делает!

Кошмар, да и только. Хахаха.

Комиссия прибыла на трех извозчиках. Хватило бы двух, но председатель, как я понимаю, будучи важной персоной, захотел ехать один.

Их было четверо. Впереди шел председатель. Державин Виктор Петрович оказался высоким, грузным человеком лет под шестьдесят, в шинели ведомственного покроя, с седыми бакенбардами. За ним — хирург Воскресенский, старший врач одного из харбинских лазаретов Красного Креста: сорок с лишним, плотный, руки крупные, взгляд быстрый. Третьим — бактериолог Гринберг из бактериологического отряда, молодой, лет тридцати пяти, худой, в штатском пальто. Четвертым — провизор Берг из местного управления, аккуратный человек с немецкой бородкой, смотревший на все вокруг с вежливым недоверием.

Сазонов встретил их у ворот, провел через двор и в дверях передал мне.

Державин остановился посреди прохода, огляделся и первым делом спросил не про мазь.

— Сколько больных в отделении?

— Сто девяносто шесть на сегодняшнее утро.

— Из них под вашим новым лечением?

— Двадцать четыре.

— По какому признаку избирали?

Я объяснил про три группы. Державин слушал, наклонив голову.

— Хорошо. Тогда уговоримся сразу, доктор. Вы покажете нам весь список, все двадцать четыре случая подряд, а не тех, кого вы избрали к нашему приезду.

— Именно это я и собирался сделать, ваше высокородие. Больше того: неудачные случаи я просил бы смотреть внимательнее удачных.

Державин посмотрел на меня внимательно.

Начали с первой группы. Стрелок с раной голени лежал у окна, и Гольдин, раскрыв скорбный лист, прочел первую запись, двухнедельной давности: обширное нагноение, разлитой отек, обильное зловонное отделяемое, вечерняя температура тридцать девять и восемь. Потом Савельев снял повязку. Рана лежала перед комиссией чистая, с сухими спокойными краями, дно затянуто красной зернистой тканью, отделяемого — следы на марле.

Воскресенский попросил корнцанг, сам прощупал края, заглянул под козырек кожи у верхнего угла, посмотрел марлю на свет. Потом выпрямился и перечитал запись в листе, медленно, дважды.

— Когда, вы говорите, это было писано?

— Две недели назад.

— Я смотрю такие раны двадцать лет, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — За две недели такого не бывает.

Вторым смотрели канонира с осколочной раной плеча. Здесь Гольдин выложил на одеяло температурный листок, и кривая говорила сама: до мази — пила с зубцами под сорок,