Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

сестер милосердия: руки при перевязке заняты, а пульс считать надо, и часы на груди только повернуть — вот они, перед глазами. Инструмент, а не побрякушка. Но эти были еще и красивы.

Я стоял перед витриной и думал про Аню. Как она вела Стрелецкую по отделению и объясняла про санитарные поезда. Как переписывалась и выиграла спор. Как она сказала тогда: если репортаж поможет медицине, значит, дело стоящее. Дарить ей кольца и броши — хорошо, но банально. А часы, по которым считают пульс… это что-то другое.

Часы я купил, и шоколад в кондитерской рядом тоже — фунт, лучшего, в коробке с лентой.

Дома Аня сначала развязала ленту, засмеялась и объявила, что выигрыш принимает. Потом открыла футляр с часами — и замолчала. Вынула их, повернула эмалевой крышкой к лампе, откинула крышку ногтем, послушала ход. Приколола бант к платью, на грудь, посмотрела вниз, на циферблат, как смотрят сестры, когда считают пульс.

— Ты понимаешь, что ты мне подарил? — спросила она.

— Понимаю, — сказал я. — Потому и подарил.

Она подошла и поцеловала меня, и часы холодно кольнули меня сквозь рубашку.

За чаем я рассказал ей про сегодняшнее утро — про поиски Гольдина, про Сазонова с его полицией и про то, как Гольдин объявил о женитьбе. Аня смеялась.

— Свадьба, — сказала она, отсмеявшись и вытирая глаза. — Нет, ты подумай. Три дня знакомства, две встречи. А ты говорил — с разных планет, ничего не выйдет, она уедет, и вся любовь.

— Говорил, — согласился я. — Спорил и проиграл. В следующий раз, когда буду спорить, напомни мне про фунт шоколада.

— Про два, — сказала Аня. — Ты еще про их совместную ночь чуть не поспорил.

Крыть было нечем. Я подлил ей чай и открыл коробку.

* * *

Глава 21

Ли встречи пока не просил. Поэтому в части тайной войны в моей жизни наступило долгожданное затишье. Закончится оно, разумеется, быстро и без предупреждения, тут сомнений не было никаких, поэтому время нужно потратить с пользой.

Повязки с мазью мы начали ставить с понедельника, открыто, с записью в скорбных листах, как и договаривались с Сазоновым. Больных я разделил на группы. Мази на всех не хватит, и в первую очередь сейчас нужны научные результаты.

Первую группу, одиннадцать человек, я набрал из открытых гнойных ран мягких тканей: пулевые, осколочные, нагноившиеся после операций, вскрытые абсцессы, флегмоны после широких разрезов. У всех до мази была сделана полная хирургическая работа: карманы вскрыты, омертвевшее иссечено, отток обеспечен. То есть хирургия свое дело сделала, и дальше рана оставалась один на один с микробом. Вот тут надо посмотреть, что будет.

Вторая группа — восемь человек, тяжелые. Открытый перелом голени, большая осколочная рана бедра, глубокое пулевое ранение ягодицы с затеками, обширная рана плеча, раны после иссечения размозженных тканей. Посмотрим и тут.

И третья группа — самые тяжелые случаи. Пенициллин — не магическое средство, но кто знает, что получится. Понять, что мы можем, а что нет, тоже очень важно.

Перевязки шли обычным порядком, только марля теперь пропитывалась слоем желтоватой мази.

Через сутки я обходил первую группу, решив не торопиться с выводами. Но глаза видели: у четверых отделяемого меньше, отек спадает, края ран спокойнее. На вторые и третьи сутки это уже нельзя было списать на воображение. Гной убывал так, что сестры меняли повязки реже. Уходил запах — тот сладковатый гнилостный дух, который в нашем отделении не выветривался никогда. Раны очищались, серый налет сходил, и на дне показывались зернистые красные грануляции, живые, кровоточащие от прикосновения.

К шестому дню на некоторые раны первой группы приходили смотреть врачи из других отделений. Слух по госпиталю прошел сам собой, его никто не разносил. Рану голени у стрелка — шесть дней назад это была разлитая, зловонная, отечная дрянь с температурой под сорок — теперь можно было показывать студентам как образец очищения. Левицкий постоял над ней, посмотрел запись в скорбном листе, потом взглянул на меня.

— Сколько, вы говорите, дней?

— Шесть.

— Я такое видел за три недели. Когда шло на поправку, разумеется.

Со второй группой вышло иначе. У унтера с осколочной раной бедра дело двинулось так же быстро, как в первой группе. У двоих улучшение шло, но медленно. А у солдата с раненой ягодицей поверхность раны очистилась до образцового вида, но из глубины, из хода, оставленного пулей, гной шел по-прежнему, и температура не спадала. Я проверил зондом: ход глубокий, с изгибом, и туда, в глубину, мазь попросту не доставала.

Картина складывалась ясная. Мазь убивала микроба там, куда дотягивалась. Она не умела вскрывать карманы и не заменяла дренажа. Плохо обработанную рану она не спасала, хорошо обработанной — помогала так, как не помогало ничто из известного сейчас. Как у всякого оружия, у этого была дальность.

Третья группа доказывала то же самое. Раны одного по-прежнему гноились. У второго два дня шло улучшение, потом остановилось, будто уперлось в стену. У третьего рана снаружи стала чистой, а лихорадка держалась — где-то сидел очаг. А четвертый случай был самый необычный. Гной у него изменился: убыл, но не исчез, стал жиже, с зеленоватым отливом и приторным запахом. Мазь выбила одну флору — и освободила место другой, которую не брала. Увы.

— Выходит, оно разбирает микробов, — задумчиво сказал Гольдин. — Одних убивает, других не трогает.

— Выходит, так. И это тоже надо записать. Панацеей средство не является. Для какой-нибудь комиссии.

Она явиться не замедлила.

Сазонов заходил к нам каждый день, ходил вдоль коек, смотрел раны молча, задавал два-три вопроса по существу и уходил. Восторгов он себе не позволял, и я его понимал: на его веку многое начинало за здравие, а заканчивало совсем иначе. «Впечатление есть, — сказал он однажды, глядя на очистившуюся рану голени. — Но впечатление к отчету не подошьешь. Досмотрим весь срок, тогда и будем считать». Я не спорил: он был прав. К тому же копии наших записей уходили с его сопроводительной бумагой в управление Красного Креста. Сазонов ничего не скрывал.

Через несколько дней он вызвал меня к себе и протянул через стол бумагу со штампом управления.

— Читайте.

Бумага извещала, что для ознакомления с применяемым в госпитале новым способом лечения гнойных ран назначена комиссия в составе четырех лиц.

— Быстро они, — сказал я.

— Это вы еще не знаете, кто председатель. — Сазонов забрал бумагу. — Державин, Виктор Петрович. Помощник главноуполномоченного по медицинской части. Доктор медицины, статский советник,