Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

на том и держится. Потом доложить японцам. Те — по своей цепочке наверх, потому что решение о таких деньгах и о таком работнике принимается не в харбинской чайной. На все это нужно время. Неделя, две — не знаю. А работник, который сделал дело и сидит спокойно, выглядит куда убедительнее работника, который назавтра бежит за расчетом. Убийцы за расчетом не бегают. Убийцы ждут.

— Значит, ждать.

— Ждать. Заниматься своим делом и не оглядываться. Найдется сам, когда сочтет нужным. — Он поднялся и взялся за портфель.

— И вот что, Вадим Александрович. Пауза эта может оборваться в любой день и час, тут я вам ничего не обещаю. Так что пользуйтесь ею с толком.

Он ушел допрашивать японца — для порядка и для вывески, а я остался сидеть над недописанным скорбным листом и думал, что совет, пожалуй, дельный. Пользоваться паузой с толком. У меня как раз имелось дело, которое я откладывал, и откладывал не оттого, что на него не хватало времени. Противодействие диверсиям — занятие увлекательное, спору нет, но вообще-то я врач. Ловля вражеской разведки — это у меня так, побочный промысел. Вроде охоты по воскресеньям… только дичь стреляет в ответ.

Дело называлось коротко: пенициллин.

Что у меня имелось на руках? Имелась Анна, которую привезли ко мне умирать с заражением крови и которая теперь дома помогает Семену и командует Пелагеей Фоминичной. Имелся пес Унтер, выхоженный на том же лекарстве, состоящий при госпитале сторожем без жалованья, но зато с кормежкой. Сазонов видел обоих. Сазонов не слепой и не дурак, он давно все понял без моих объяснений и молчит только потому, что молчу я. Но Сазонов, даже дозревший, один тут ничего не решает. Дыхательные трубки он пробил, верно, — так за трубками стояло решение Хирургической комиссии, стояли доклады, протоколы, чужие подписи. А за моими банками не стоит пока ничего, кроме выздоровевшей женщины и живой собаки. Для меня это доказательства. Для медицинского начальства — нет.

Хотя постой-ка. Кое-что за банками стояло, просто далеко отсюда. В Петербурге, в лечебнице на Тверской, мы еще до моего отъезда начали лечить мазью гнойных больных и собирались пробивать метод дальше, по инстанциям. Прошло много месяцев. Могло что-то сдвинуться? Могло. Если сдвинулось, моя харбинская задача упрощается вдесятеро: одно дело — доктор с самодельной плесенью, другое — метод, о котором уже есть суждение в столице.

Письмо до Петербурга ползет месяц, а то и два, ответ — столько же. Значит, телеграф.

Телеграфная контора при управлении дороги занимала низкое кирпичное здание недалеко от вокзала, и народу в ней толклось порядочно. Дорога держала линии на Маньчжурию, на Порт-Артур, на соединение с Уссурийской, и Харбин на этой паутине сидел узлом, так что депеши шли отсюда во все концы империи. Из-за перегородки, отделявшей аппаратную, несся непрерывный сухой стук — несколько аппаратов стучали разом, вперебой, как дятлы в лесу.

У окошка стояла очередь: интендантский чиновник со стопкой служебных бланков, подрядчик в лисьей шубе (в других они, кажется, не ходят), армейский поручик, дама в трауре. Я взял с барьера два серых бланка, карандаш на бечевке был основательно обгрызен, но писал. Шло все это медленно: чиновник сдавал свои депеши по одной, и телеграфист — немолодой, в форменной тужурке ведомства путей сообщения, с зеленым козырьком над глазами — принимал их с таким лицом, будто каждая весила полпуда.

Пока очередь ползла, я держал в голове одну мысль, довольно глупую. Спросить стоило, хотя ответ я знал заранее. Когда подошел мой черед, я все-таки спросил:

— Скажите, а разговор с Петербургом заказать можно?

Телеграфист поднял на меня глаза из-под козырька.

— Какой разговор?

— По телефону.

Он посмотрел на меня внимательно и с сожалением, как смотрят на прилично одетого человека, который попросил подать экипаж на Луну.

— По телефону, — повторил он. — С Петербургом. Нет, сударь, такого нельзя. Телефон по дороге есть, со станциями соединяем, службы говорят между собой. А с Петербургом — только телеграф. И слава богу, что телеграф: восемь тысяч верст, шутка ли.

— Понял. Тогда две депеши, частные.

— Пишите разборчиво, считайте слова. Такса по военному времени, не удивляйтесь.

Первую я написал так:

С ПЕТЕРБУРГ ГОРОДСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА НА ТВЕРСКОЙ ВРАЧУ БЕЛИКОВУ. ЖИВ ЗДОРОВ. СЛУЖУ ВРАЧОМ ХАРБИНСКОМ СВОДНОМ ГОСПИТАЛЕ КРАСНОГО КРЕСТА. ПОКЛОН ВЕДЕНСКОМУ. ДМИТРИЕВ.

Что заведую отделением, писать не стал. Во-первых, нескромно, а во-вторых… во-вторых тоже нескромно.

Вторая:

С ПЕТЕРБУРГ ГОРОДСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА НА ТВЕРСКОЙ ВРАЧУ БЕЛИКОВУ. КАКОВО ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛА ПЕНИЦИЛЛИНОМ. ИМЕЕТСЯ ЛИ РЕШЕНИЕ МЕДИЦИНСКОГО СОВЕТА. НАМЕРЕН РАСШИРИТЬ ПРИМЕНЕНИЕ ХАРБИНСКОМ ГОСПИТАЛЕ. ЕСЛИ РЕШЕНИЯ НЕТ СООБЩИТЕ ГЛАВНЫЕ ВОЗРАЖЕНИЯ И РЕЗУЛЬТАТЫ ВАШИХ НАБЛЮДЕНИЙ. ДМИТРИЕВ.

Телеграфист прочел обе, шевеля губами, пересчитал слова и защелкал костяшками счетов. Сумма вышла такая, что подрядчик в лисьей шубе, еще не отошедший от окошка, глянул на меня с уважением.

— Слово «пенициллином» пишу, как у вас, — сказал телеграфист. — Хоть и не знаю такого слова. Не переврут на промежуточных?

— Могут. Тогда пусть врут по буквам, адресат догадается.

— Хорошо. — Он пристукнул печатью. — Все.

— Когда дойдет?

— Если линия исправна, сегодня уйдет. Дойти до Петербурга может и к ночи, по-ихнему времени — к утру: у нас с ними часов шесть разницы с лишком. А когда там ответят — это уж, сударь, не от нас зависит. Военное время, служебные депеши идут первыми, частные — как останется место. Ждите завтра, раньше не советую.

Я поблагодарил и вышел. По дороге к госпиталю прикинул: сейчас в Харбине одиннадцатый час утра. Депеша проползет через промежуточные узлы, утром по-тамошнему ляжет на стол в городской конторе, оттуда ее понесет рассыльный на Тверскую. Беликов прочтет и ответ подаст во второй половине дня. А у нас к тому часу будет ночь. Выходило по всему, что раньше завтрашнего утра ждать нечего.

День прошел, как положено дню. Обход, перевязки, унтеру с остеомиелитом бедра я убрал секвестр — костный омертвевший отломок вышел щипцами целиком, гладкий как леденец, и рана после него должна была наконец пойти на поправку. Вечером зашел Левицкий — без дела, посидел, повертел в руках карандаш.

— Тихо у вас, — сказал он наконец.

— Тихо.

— И у меня тихо. Койка освободилась, бумаги ушли… — Он поставил карандаш стоймя и посмотрел на меня. — Знаете, чего я не ожидал? Что будет так муторно. Пациент жив, я это знаю доподлинно, а сестры мои второй день ходят смурные, и я им даже сказать ничего не могу. Вранье, оказывается, тяжелая работа, Вадим Александрович.

— Тяжелая, — согласился я, мысленно добавив «кому как не мне знать». — Зато