Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— Сейчас? На ночь глядя?

— Дело не ждет до утра. Я быстро.

Она помолчала.

— Иди, — сказала она. — Я все понимаю. То есть я ничего не понимаю, но это у меня теперь и называется — понимать. Чайник оставлю на плите.

Я поцеловал ее и вышел. Внизу, у поленницы, постоял с минуту, глядя на темный двор и слушая улицу. Никого. За углом взял извозчика.

Ракитин открыл сам, посмотрел на мое лицо и молча посторонился.

Я сел и пересказал все, близко к слову, с паузами: Мельников, чистая хирургия, скоро выпишут, не должен выйти живым, думайте сами, две тысячи по исполнении, погубил нескольких людей, сообщать не нужно — узнаем сами. Ракитин слушал не перебивая и не двигаясь, только к концу медленно провел ладонью по столу, будто стирая с него что-то.

— Так, — сказал он, когда я замолчал. — Неужели к этому все вели? Ради этого все затевалось?

— Похоже?

— Похоже, да не совсем.

Он встал, прошелся до окна и обратно.

— Смотрите, что не сходится. Ради мести хунхузской родни таких денег и таких проверок не громоздят. Каяси гоняли через границу не затем, чтобы свести чьи-то счеты с ротмистром. Мельников — это, думаю, две вещи разом. Первая: услуга. Хунхузов они прикармливают, а прикормленным надо иногда платить, точнее, что-то разрешать. Вторая, главная: проба. Списки — бумага. Телефон — железка. А тут — человек. Они хотят знать, может ли их доктор через это переступить. Если может — его можно посылать на настоящее. Если нет — он им не нужен…

Он не договорил.

— Ладно. Это я вслух думаю.

— И что делать?

— Вот, — он сел напротив и продолжил.

— Это вопрос. Задача сложная, Вадим Александрович, скажу честно — таких у меня еще не было. Убить нельзя. Не убить нельзя. Значит, надо, чтобы он умер, не умирая, и чтобы в это поверили люди, у которых глаза в вашем госпитале. Как это сделать, я пока не знаю. Дайте мне ночь.

Он побарабанил пальцами.

— Завтра я приеду к вам в госпиталь. Открыто, среди дня, под предлогом следственных действий с японцем: дело о покушении не закрыто, допросы никого не удивят. Одна польза от японского убийцы — я теперь могу появляться у вас, когда захочу, и никто не поднимет бровь. Там, на месте, и поговорим.

Он потер переносицу.

— Сазонова придется посвящать. Что бы мы ни придумали, без главного врача такое не сделать. И боюсь, не только его. Мельников лежит у Левицкого, а лечащего врача из такого дела не выкинешь: смерть больного — его смерть, его подпись.

— А проверка? Ли сказал — узнаем сами.

— И правильно сказал, — Ракитин кивнул, — проверка будет непременно, даю гарантию. Кто-то придет посмотреть, действительно ли мертв Мельников. Кто — не знаю. Но знаю, кто не придет: не тот ваш китаец, который ночью хотел вас с перепугу зарезать в конторе. Тот — человек Тана, а человек Тана не может работать на всех сразу, тут у них строго. Пришлют кого-то от Чжао. И вот к этому визиту надо готовиться серьезнее всего.

Он поднялся, показывая, что на сегодня все.

— Идите домой, доктор. Спите. Вид у вас такой, будто вы уже кого-то отравили.

— Спасибо на добром слове.

— Не за что. Завтра к полудню ждите меня в гости.

Утро в отделении шло обычным ходом. Гольдин доложил ночные температуры, у стрелка с флегмоной стопы грануляции пошли наконец чистые, двоих я назначил к выписке. К одиннадцати, когда я домывал руки после перевязок, в дверях появился жандармский унтер из охраны японца.

— Вадим Александрович, вас просят к арестованному. Следственная надобность.

Но до палаты с часовым я не дошел: посреди двора, у штабеля дров, меня перехватил Ракитин — в шинели, при портфеле, по виду он сегодня скучный чиновник.

— Японец подождет, — сказал он вполголоса. — Как я и предупреждал, он мне сегодня нужен был только как вывеска. Идемте.

Он повел меня не к Сазонову, а в чистую хирургию, в кабинет в конце коридора. Раньше тут сидел Вельский. Теперь на двери была карточка Левицкого.

— Константин Сергеевич милостиво и временно предоставил мне помещение, — сказал Ракитин, пропуская меня. — Ему в этом кабинете скрывать нечего. Наркотиков он тут, в отличие от предшественника, не прячет.

— Да, точно.

Ракитин сел за чужой стол и отодвинул чернильницу.

— Теперь слушайте. Я думал ночь, и вот что надумал. Убивать Мельникова мы, понятно, не станем. Но мы убедим ваших нанимателей, что вы его убили. Как именно вы это сделали — не их забота, Ли сам вам сказал: думайте сами. Вот пусть и считают, что вы подумали.

— А на деле?

— А на деле план такой. О том, что убить Мельникова поручено вам, не будет знать никто. Ни Сазонов, ни Левицкий, ни сам Мельников. Для них история выглядит так: до жандармерии дошли сведения, что на ротмистра готовится покушение — месть, хунхузы, длинные счеты. Взять исполнителей мы не можем, а уберечь человека обязаны. Поэтому смерть его мы разыграем, врага убедим, что дело сделано, а ротмистра тихо уберем из города. Вы в этой пьесе участвуете почти как статист. Понятно, зачем так?

— Понятно. Чем меньше людей знает, что к чему, тем лучше.

— Именно, — кивнул он.

— Дальше по порядку. Скоро ротмистр Мельников скоропостижно скончается. Кстати, доктор, задача по вашей части: от чего умирает почти здоровый офицер за неделю до выписки, чтобы ни у одной сестры не шевельнулась бровь?

— Закупорка, — сказал я. — Легочной артерии, кровяным сгустком. После ранений бывает: в венах стоит сгусток, лежачая жизнь его растит, потом человек встает, напрягается — сгусток отрывается и закрывает артерию. Смерть в несколько минут, посреди полного здоровья. Любой врач напишет такой диагноз не поморщившись, и вскрытия по нему не требуется — картина классическая.

— Вот видите, как у вас славно выходит. Значит, закупорка. Бумаги будут написаны все: скорбный лист, свидетельство, донесение в часть, что там еще полагается. Хладный труп переместится в мертвецкую и будет лежать там, как положено трупу, до отправки. Мельникову придется провести в этом холодном и неуютном помещении день. Рад он не будет. Но деваться ему некуда, а с виду он крепкий, выдержит.

— Да, деваться некуда.

— Тем лучше. Теперь главная беда.

Ракитин подался вперед.

— Будут проверять. Не примут они смерть на слово. Кто-то придет в мертвецкую посмотреть на тело. Кто — не знаю, но придет точно. Значит, надо договариваться со сторожем при мертвецкой. Вы его знаете?

Я пожал плечами.

— Видел.