Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

комнат и пошел на Пристань. Встал у мелочной лавки на вашей улице, будто разглядывал товар в окне. Когда Лазарев шел мимо, «кореец» двинулся навстречу и разминулся с ним вплотную. Смотрел в лицо, тщательно. А свое лицо прикрывал: воротник поднят, рука в перчатке у рта. Разминулся, дошел до угла и там оглянулся один раз, вслед. Мои люди вели обоих. Никто из людей Чжао за все три дня к «доктору» не подходил и рядом не показывался.

— А дальше? — спросил я.

— Дальше было самое интересное. От Пристани он пошел в Фуцзядянь и в чайной на углу встретился с кем бы вы думали — с господином Ли. Коротко, на пару слов. О чем говорили, мы не слышали и слышать не могли. А сегодня утром Ким Сын Хо, корейский подданный, взял место в поезде на юг и выехал из Харбина со всем багажом. Из меблированных комнат выписался совсем. Едет, надо полагать, домой, к своим, докладывать.

— И что он доложит?

— Скоро узнаем. Но по всему пока выходит: обознались, не тот. Возвращаетесь к обыкновенной жизни. Живете, служите, ходите своей дорогой. И ждите. Теперь уже, я думаю, недолго.

Вечером я впервые за трое суток поднялся по своей лестнице. Пелагея Фоминична уже ушла, Анна встретила меня и оглядела с головы до ног, придирчиво, как принимают работу.

— Похож, — сказала она. — Наверное, мне вернули настоящего. Удивительно.

— Это я, честное слово!

— Надеюсь на это.

Два дня прошли спокойно, и я почти успел поверить в обыкновенную жизнь. На третий, в сумерках, когда я шел со службы домой, на улице меня встретил Черепанов.

— Вадим Александрович, добрый вечер.

Он пошел рядом, вполголоса, глядя перед собой.

— Велено передать. Господин Ли просит вас завтра к семи часам. В том доме, где вы когда-то пили с ним чай.

— Понял. Буду.

Черепанов кивнул и ушел.

Я дошел до своей лестницы и остановился у нижней ступени. Наверху горело окно, за ним ужин и жена, а завтра в семь меня ждал разговор, ради которого гоняли через границу японского поручика.

* * *

Глава 16

Весь следующий день я отработал как положено: обход, перевязки и прочее. О вечере я себе думать запретил и почти преуспел. А в седьмом часу, отпросившись у самого себя пораньше, шел уже по Фуцзядяню, мимо лавок с красными вывесками, и браунинг в кармане сюртука весил больше обычного.

Войлочная дверь открылась туго, дохнув теплом и горелым маслом. Китаец у входа глянул на меня без выражения и повел вниз, за дощатую перегородку. Все было как в прошлые разы, вплоть до чайника на столе, и от этой одинаковости делалось не спокойнее, а наоборот.

Ли сидел один. Привстал, обозначил поклон, указал на табурет.

— Точны, доктор. Ценю.

— Служба приучила.

— Хорошо сказано. — Он налил чаю мне, потом себе.

Я взял пиалу и ждал. Не торопить же его.

— Недавно я задал вам вопрос, — начал он. — Готовы ли вы к серьезному делу. Вы ответили, что да. Я запомнил ваш ответ. Пришло время его проверить.

— Слушаю.

— В вашем госпитале лежит офицер. Заамурского округа, пограничной стражи. Фамилия — Мельников.

Он замолчал. Мельников, Сергей Ильич, ротмистр, лет тридцати пяти. Есть такой. Чистая хирургия, пулевое ранение плеча. Недели две назад Левицкий звал меня к нему — глянуть рану, не пойдет ли она по моей части. Рана оказалась приличная: сквозная, кость не тронута, отделяемого мало. По моей части там делать было нечего, и я так и сказал. Мельников был крепкий, насмешливый, с прямым взглядом. Такие запоминаются. Пулю он получил во время преследования хунхузов, о чем рассказывал.

— Да, — сказал я. — Видел. Меня звали его осмотреть.

— Очень хорошо. Скоро его вроде выпишут, — Ли отпил чаю, — этого не должно случиться. Он не должен выйти из вашего госпиталя живым.

Сказано это было абсолютно спокойно.

Я поставил пиалу, и внимательно посмотрел на него. Смысл услышанного был понятен, но в голове не укладывался.

— То есть как?

— Обыкновенно. Он должен умереть. В госпитале, до выписки. Времени у вас немного.

Вот так, подумал я, все и происходит. Без пафоса, без лишних слов, по-простому. Деловое предложение, замешанное на шантаже. Ну а чего ты хотел. Чтоб еще десять раз попросили сломать телефонную связь?

Каков выход из ситуации, пока что неясно. И есть ли он вообще.

— Позвольте, — я подался вперед. — Вы понимаете, что вы мне предлагаете?

— Конечно. Вы доктор, — Ли чуть развел ладони, — вы часто видите, как умирают в госпиталях. Одной смертью больше, одной меньше. Вам ли бояться чьей-то смерти? Как он должен умереть? Не знаю. Я не даю советов, я только прошу о результате. Думайте сами. Это то, что доступно доктору и недоступно прочим.

— За работу вы получите две тысячи, — сказал Ли. — По исполнении.

— Что он сделал? — спросил я. — Мельников?

— А вам что за дело?

— Хочется знать. Неужели это так сложно понять?

Ли посмотрел на меня долгим взглядом, прикидывая, положена ли мне такая роскошь, как объяснение.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Этот человек погубил нескольких людей. За это он должен ответить. Большего вам знать не нужно, да и это уже лишнее.

Хунхузы, подумал я. Он говорил, как гонял их по сопкам, и как вешали пойманных вдоль полотна. Стало быть, месть.

— Хорошо, — сказал я. — Возьмусь. Но я сделаю, что смогу. А если не получится — значит, не получится. Выше головы я не прыгну.

— Условий здесь не ставят. Но я вас понял: вы человек осторожный и обещаете только то, что можете. Это правильно. Скажу одно. Будет лучше, если получится. Для всех будет лучше. Для вас — в особенности.

Он поднялся, легко, как всегда.

— Сообщать нам ничего не нужно. Когда все будет сделано, мы узнаем сами.

И ушел.

Я сидел над остывающим чаем с безразличным лицом, потому что смотреть на меня тут могли из любой щели. Мы узнаем сами. Это следовало запомнить. Значит, есть кому узнавать. В госпитале у них были глаза, и они будут смотреть, как умирает ротмистр Мельников.

Анна накрывала к ужину. Я снял шинель, потер руки с мороза и сообщил, что зверски голоден.

— Садись, — сказала Анна. — Каша с бараниной. Пелагея Фоминична заготовила, я доварила, так что хвалить будешь обеих.

Я похвалил обеих, съел полную тарелку и рассказал историю про то, как Гуров не принял требование на марлю из-за кляксы. Анна слушала, подперев щеку.

— Мне нужно отъехать, — сказал