Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

— Довольно, — сказал он. — Я увидел то, что хотел. Вещь стоящая, и вещь нужная нам вчера, а не через год. Поступим так. Общество закупит эти и тренировочные приборы официально, для своих учреждений. Не один и не два — несколько десятков, для начала. Разошлем по нашим госпиталям и лазаретам вместе с описанием метода и вашей запиской, которую я, с вашего позволения, размножу. Пусть врачи учатся. А военное ведомство…

Он коротко усмехнулся.

— А военное ведомство пусть смотрит. Когда наши госпитали начнут вытаскивать с того света тех, кого не должны, они забеспокоятся. Дураками себя выставлять никто не любит, а военные — особенно. Поупираются для порядка, а потом впишут ваш прибор в свой драгоценный табель и сделают вид, что сами додумались.

— Приборы придут не сразу, — заметил Сазонов. — Из Петербурга путь не близкий. Пока заказ, пока отгрузка, пока дорога…

— Через месяц, я думаю, первая партия будет здесь, — сказал Погодин. — Может, чуть позже. Да, дорога длинная, война, все идет медленно. Но придут. Лучше поздно, чем никогда. Я сегодня же готовлю бумаги.

Он поднялся, застегнул сюртук и подал мне руку.

— Спасибо. И зла на военных не держите. От своих порядков они первые страдают.

Они с Сазоновым еще поговорили о бумагах, сроках и прочем, а я укладывал трубку и мешок обратно и думал, что вышло, в сущности, неплохо. Военное «нет» оказалось не приговором. Красный Крест закупит приборы, разошлет по госпиталям, врачи научатся, кого-то вытащат с того света. С мертвой точки сдвинулось. Из-за такого не жаль было приехать в контору с законного отдыха.

— Идите домой, Вадим Александрович, — сказал Сазонов, когда Погодин ушел. — Догуливайте свои дни. И простите, что сорвал.

Мы попрощались и я пошел через двор к воротам. Унтер проводил меня до крыльца и остался: его служба была тут, а моя на сегодня кончилась. Мороз к полудню отпустил, с крыш капало, небо стояло высокое и мутное. Я шел домой, где меня ждала жена и, если повезло, ее помощница. О том, что назначил мне вчера господин Ли, я думать пока не хотел. Успею еще.

* * *

Глава 14

Дома никакой женщины — Аниной помощницы не оказалось.

Анна сидела за столом с газетой и на мой вопросительный взгляд молча развернула ее ко мне. «Харбинский вестник», отдел частных предложений, и среди извещений о пропавших собаках и сдающихся комнатах — наши четыре строки: требуется опрятная непьющая женщина, приходящая, жалованье помесячно. Слово «приходящая» набрали жирно, как и велел Семен.

— Напечатали только сегодня, — сказала она. — Семен говорит, раньше завтрашнего утра никто не явится. Газету еще прочесть надо, а читают ее не все и не сразу.

— Тем лучше. Значит, обедаем без посторонних.

Мы пообедали вдвоем, а после обеда я поехал к Ракитину. Вчера он просил явиться и рассказать все по порядку.

Ракитин слушал не перебивая. Я передал разговор близко к слову. «Готов ли доктор к серьезному делу». Когда придет время — скажут где, когда и что. А пока — живите, служите, берегите жену. И ждите.

— Ну хорошо, — сказал Ракитин. — Будем ждать. Ожидание — дело нехитрое. Если что, будьте готовы тянуть время. Не нравится мне все это. Ну да ладно об этом. Идите к жене, доктор. Догуливайте, что там у вас осталось.

Утром следующего дня, в начале десятого, в дверь постучали. Семен еще возился у себя с банками, Анна разливала чай. Я открыл сам.

На площадке стояла женщина лет сорока. Невысокая, сухая, со слегка обветренным лицом и спокойными светлыми глазами. Темный платок, ватная кофта, юбка из грубого сукна, валенки — все ношеное, но чистое и чиненное аккуратно. В руках она держала сложенный вчетверо газетный лист.

— Доктору кланяюсь, — сказала она и показала газету. — По объявлению я. Про женщину для хозяйства. Не рано?

— Не рано. Проходите.

Она вытерла валенки о половик, хотя двор был сухой, вошла и остановилась у порога, не оглядывая кухню. Это я отметил сразу: обычно человек, войдя в чужое жилье, первым делом обшаривает его глазами. Эта смотрела на нас.

Анна отставила чайник и села к столу.

— Садитесь, — сказал я. — Как вас зовут?

— Пелагея Фоминична. — Женщина присела на край табурета, положив руки на колени. Руки были рабочие, с крупными суставами. — Вдова я. Муж на дороге служил, путевым десятником, третий год как помер. Тиф прибрал.

— Дети есть?

— Не дал бог. — Она сказала это мне без надрыва, как говорят о давно отболевшем. — Одна живу. Угол снимаю у чиновничьей вдовы, тут близко, за две улицы, пять минут ходу.

— Чем жили до сих пор?

— У инженера с дороги кухарничала, четыре года без малого. Осенью семья в Россию отбыла, место кончилось. С тех пор стиркой перебиваюсь, поденно. — Она развернула газетный лист, достала из него другой, сложенный бережно, и подала мне.

— Вот. Барыня, уезжая, аттестат оставила. Сказала, с ним место всегда найдете.

Почерк был четкий, дамский, чернила хорошие. Предъявительница сего, стояло в нем, поведения трезвого и честного, готовит просто, но чисто, к работе усердна, лишнего не говорит. Последнее было подчеркнуто, и я мысленно поблагодарил неизвестную мне инженершу за точность формулировок.

— Вина не пьете? — спросил я.

— Не пью вовсе. И не пила. — Она посмотрела мне в глаза, не обижаясь на вопрос. — Спрашивайте у хозяйки моей, у кого хотите спрашивайте. Тут все на виду живут.

Пока мы читали аттестат, чайник на плите зашумел. Анна потянулась к нему — правой, по привычке, и не успела: Пелагея Фоминична поднялась, сняла чайник тряпкой, отставила на край, где не кипит, и села обратно. Все это без единого слова, не спрашивая позволения и не делая из этого услуги. При этом она взглянула на Анину повязку.

Я видел, как у моей жены дрогнул угол рта.

— Работа вот какая, — сказала Анна. — Я пока не все могу делать сама, рука после болезни. Нужно приходить по утрам, к семи, когда доктор уходит на службу. Вода, уголь, плита, стирка, обед сготовить или заготовить — как выйдет. Часа на три-четыре. И вечером на полчаса, воды и угля на ночь занести. Жить у нас негде, да и незачем, вы рядом.

— Понятно. — Пелагея Фоминична кивнула. — Дело привычное.

— Есть условие. — Анна выдержала небольшую паузу. — Муж мой — врач, и в доме бывают лекарства, склянки, бумаги. Трогать ничего нельзя, расспрашивать ни о чем не нужно, и рассказывать про наш дом