Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов

он, забирая листок. — К завтрему напечатают, послезавтра начнут ходить. Вы, Анна Николаевна, если хотите, сами их и смотрите. Хозяйке виднее, кого к печке пускать.

— Хочу, — сказала Анна. — Смотреть буду я. Отбирать, положим, вместе. Но последнее слово мое.

— Дело хозяйское, — согласился Семен и ушел.

Так с этим было покончено. До полудня оставалось часа два, и я стал собираться к Ракитину.

Собирался я недолго. Кольт остался дома. Я вынул браунинг, тот самый, генеральский, с щечками слоновой кости, красивый до неприличия. Красота эта меня всегда смущала, но по делу пистолет был хорош: плоский, легкий, в кармане сюртука его не видно, а под шинелью и вовсе. Я зарядил его, проверил и опустил в правый карман. Анна посмотрела на меня, но ничего не сказала. Она уже знала, что спрашивать не надо, и это молчание было очень полезно.

— Отлучусь ненадолго, — сказал я. — Надо. Вернусь к обеду, надеюсь.

— Иди. — Она склонилась над тетрадью. — Только вернись.

— Вернусь.

Ракитин открыл сам, впустил и запер за мной. В комнате все стояло на прежних местах.

— Садитесь, — сказал он. — Разговор недолгий, но важный.

Я сел. Он остался стоять, прошелся до окна, глянул во двор через щель в занавеске и вернулся.

— Мне не нравится, как складывается, — сказал он. — Определенного у меня ничего нет. Но по мелочам, по тому, что доходит с разных сторон, какое-то нехорошее ощущение. Такое, знаете, как перед грозой: небо еще чистое, а в затылке уже ломит.

— Это вы о чем?

— По правде, обо всем.

Он сел, положил локти на стол.

— Черепанов утром получил от них весточку: господин Ли хочет видеть вас сегодня же вечером. К семи, на прежнем месте, в том же подвале. Идти надо.

— Пойду.

— Пойдете. И вот тут второе, и слушайте меня внимательно. — Он подался вперед. — Оружие с собой берите непременно. Не для бравады, не для того, чтобы стрелять, а на всякий случай, которого, надеюсь, не будет. У вас есть браунинг. Вот и берите. Незаметно, в кармане, чтобы никто его не видел.

— Уже взял, — сказал я. — Лежит сейчас.

Ракитин кивнул.

— Правильно. Остерегаться в нашем ремесле первая добродетель. Значит, так. Вечером идете к Ли. Что он вам скажет — выслушиваете, соглашаетесь или тянете время, по обстоятельствам, лишнего не обещаете, но и не упирайтесь. А завтра, как сможете, ко мне, все по порядку. Если вечером покажется что-то важное, чего нельзя ждать до завтра, дайте знать через Черепанова.

— Понял.

— Ну и с богом. — Он подал руку. — И, Вадим Александрович. Дома у вас теперь жена. Я это к тому, что осторожность ваша — теперь ее безопасность. Помните об этом.

— Помню каждую минуту, — сказал я, и это была правда.

Домой я вернулся к обеду, как обещал. Мы пообедали вдвоем вчерашним жарким, разогретым Семеном, и я сказал Анне, что вечером опять уйду по службе, ненадолго. Она приняла это спокойно, спросила только, к ужину ли ждать, и я ответил, что скорее после. Больше вопросов не было.

К семи я собрался и поехал. Браунинг лежал в кармане приятной тяжестью.

Подвал был тот же и, разумеется, такой же, как в прошлый раз: низкий, с поцарапанными стенами, пропахший жареным мясом. Китаец у входа, не спрашивая, отвел меня за дощатую перегородку в дальний угол, где за столом с неизменным чайником ждал Ли.

Он сидел один. Тот же аккуратный сюртук, то же спокойное бритое лицо и внимательные глаза, которые смотрели на меня и еще как-то сквозь. Он привстал, обозначил поклон и указал на табурет.

— Садитесь, доктор. Рад вас видеть.

— Взаимно, — соврал я, садясь.

— Понимаю.

Он налил мне чаю.

— Долго я вас не задержу. У меня к вам сегодня короткий разговор.

Он придвинул пиалу и помолчал, будто подбирая, с чего начать, и начал издалека.

— То, о чем мы говорили в прошлый раз, вы сделали. И сделали, как мне известно, хорошо.

— Постарался, — я пожал плечами. — У меня правило — если что-то делать, то делать хорошо. За это меня многие и не любят.

— Верно.

Он слегка наклонил голову, отпил чаю и достал из-за пазухи плоский сверток в серой бумаге, положил на стол и придвинул ко мне.

— Пятьсот рублей, — сказал он. — Как и в прошлый раз. Пересчитайте, если угодно.

Пересчитывать я не стал. И так было ясно, что там столько, сколько сказано. Я убрал сверток во внутренний карман, не разворачивая.

— Благодарю, — сказал я. — Не скрою, кстати пришлось.

Ли отставил пиалу, сложил руки на столе и посмотрел на меня прямо и тяжело.

— А теперь позвольте вопрос, доктор. Вы готовы к настоящему делу? К чему-то серьезному?

Я смотрел на него.

— Смотря что, — сказал я наконец. — Я врач, а не солдат. И не самоубийца. Голову в петлю совать я не буду.

Ответ, кажется, ему понравился.

— Не волнуйтесь, вы нам нужны живым. А за риск мы платим. Тем более, если он вдруг будет больше обычного. И еще за сложность. Не все умеют делать некоторые вещи.

— А я — умею?

— Вы — умеете. Подождите немного, я все скажу.

— Долго ждать?

— Сколько понадобится, — он развел руками, — серьезные дела не делаются в спешке.

Он поднялся.

— На сегодня все.

Он застегнул сюртук, поклонился и ушел за перегородку так же беззвучно, как и в прошлый раз.

Я допил остывший чай. О чем он говорил? И зачем так издалека? Смотрел на мою реакцию? Может быть.

Ладно. Гадать вслепую — последнее дело. Я встал и пошел к лестнице.

Наверху меня встретил мороз, чистый после подвальной духоты, и редкие фонари. Домой я шел пешком, длинной дорогой, и чувствовал, как браунинг оттягивает карман.

Долго отдохнуть мне не дали.

На другое утро я едва успел напиться чаю, как во дворе застучали, и Семен впустил госпитального посыльного, мальчишку из канцелярии, красного с мороза и запыхавшегося.

— Вадим Александрович, вас Глеб Ермолаевич просют. Срочно. Велено передать — дело недолгое, но нужное, и чтоб не мешкали.

Вот тебе и отдых. Я вспомнил условие Сазонова: случится серьезное — пришлю, и чтоб через десять минут. Серьезное, стало быть, случилось. Я мрачно вздохнул — не в отделении ли беда, но мальчишка, отдышавшись, прибавил, что в отделении все тихо, а зовут по другому делу, по бумажному, и Глеб Ермолаевич велели сказать, что дело даже приятное. Приятное дело, из-за которого срочно гонят с отдыха, — это было что-то новое, и я, признаться, не поверил, но собрался и пошел.

— Ненадолго, — сказал я Анне. — Бумаги какие-то. Обещали,