Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

Алариха. Однако у этих грозных врагов было нечто общее с жизненной энергией самого Рима. Жестокие, агрессивные и беспощадные, они воплощали дух, напоминавший Рим времен его расцвета. Преступления варваров были продиктованы по-своему жизнеутверждающими соображениями: власть, добыча, жажда крови. Они хотели получить свою долю «римского благополучия» – даже ценой его уничтожения.

А что же христианские монахи с островов Капрая и Горгона? Они были молчаливы и спокойны, подобно горной вершине, нависающей над селением, за мгновение до того, как с нее обрушится лавина. Большинство этих монахов были римскими гражданами, кое-кто даже происходил из высших слоев общества. Однако для Рутилия эти люди были еще более чуждыми, чем любой варвар из азиатских степей. Монахи презирали собственное тело, относясь к нему как к оковам, наложенным на душу. Они ненавидели мир, будто он являлся местом, где в засаде их поджидают демоны. Взоры христиан не прельщались плясками нимф у источников, а их уши оставались глухими к богам, шептавшимся у потрескивающего огня. Над древними мифами и мудростью языческих пророков христиане потешались как над суеверием. Иными словами, они были последовательными атеистами – каким еще словом можно назвать тех людей, которые отрицали божественность всего, кроме собственного незримого Бога? Они низводили богов до уровня демонов, людей – до уровня животных, а животных – до механизма из крови и сухожилий. В те смутные времена христианские монахи показались Рутилию предвестниками силы, которая приведет мир к краху.

4

С тревожным волнением Рутилий приветствовал горы на побережье Южной Галлии, показавшиеся на горизонте. Теперь ему предстояло еще одно путешествие – в глубь страны, – путешествие еще более опасное, чем предшествующие недели в море. Легко представить, как Рутилий приказывает спустить паруса, когда корабли приблизились к берегу. Мы почти слышим, как он бормочет про себя, что время завершить первую часть его Одиссеи еще не настало. Стоя на палубе, он поворачивается к водным просторам, оставшимся на юге, точно так же как в Фиумичино он напоследок смотрел на дорогу, ведущую обратно в Рим.

Исполним его желание и остановим мгновение – последний отрезок его мореплавания. Как и хотел Рутилий, давайте развернем наш маршрут вспять – если не в пространстве, то по крайней мере во времени.

Рутилий наслаждался последними лучами уходящей эпохи. Подобно почитателям Осириса, которых он встретил в пагусе, он оставался язычником в те времена, когда империя уже официально приняла христианство. Оглядываясь назад, можно утверждать, что люди, подобные Рутилию, были живым анахронизмом. История вынесла решение не в их пользу, но в их собственном восприятии дело еще не казалось безнадежным. Всего за полвека до этого масштабная языческая революция была настолько близка к тому, чтобы восстановить контроль над империей, что Рутилий, возможно, верил, и вполне обоснованно: поединок с христианством еще не завершен.

Инициатора этой революции в кругу Рутилия вспоминали с почтением, хотя и с осторожностью. В отличие от большинства претендентов на императорский трон, этот человек не являлся выходцем из сената или армии. Когда он впервые прибыл в столицу Западной Римской империи, в то время находившуюся в Милане, он еще носил бороду по моде философской школы Афин. Этот человек по имени Юлиан был сиротой – сыном Юлия Констанция и двоюродным братом императора Констанция II, убийцы его отца.

Детские годы Юлиана и его брата Галла прошли в одном уединенном поместье, расположенном в глубинке Анатолии. Братья жили под строгим надзором властей, подобно заключенным, ожидающим казни. День ото дня они ожидали прибытия гонца, который возвестит о фатальной для них перемене настроений императора – их кузена. Тем не менее год за годом им сохраняли жизнь. По распоряжению Констанция II братьев воспитывали в христианском благочестии. Они регулярно занимались с учителями, постигали христианское вероучение и подчинялись распоряжениям. Однако Юлиан питал тайную страсть к философским штудиям. Он читал всё, что только попадалось под руку, и наедине с собой размышлял над вопросами, которые ему было не с кем обсудить.

Как только Юлиану было позволено покинуть место своего заточения, он направился в великолепный город Пергам у побережья Эгейского моря. Там он попытался поступить в школу неоплатоника Эдесия, получил отказ, смиренно обратился со своей просьбой вновь, а затем попытался стать учеником философа с помощью подкупа. Однако пожилой Эдесий не желал связываться с человеком, находившимся в столь шатком положении, как Юлиан. Чтобы избавиться от докучливого юноши, Эдесий назначил учителем Юлиана собственного ученика Максима, уроженца Эфеса, известного своим красноречием и магическим мастерством. Однажды Максим продемонстрировал свои теургические способности перед компанией философов-соперников, оживив статую богини Гекаты – губы ее изогнулись в улыбке, а каменные факелы, которые она держала в руках, волшебным образом зажглись[114]. Юлиан с головой окунулся в учебу у Максима, посвятившего его в тайны Гекаты и Митры. Казалось, что годы юности вот-вот откроют перед ним горизонт новой жизни, в которой больше не будет его родной семьи и христианского воспитания.

5

Тем временем, пока Юлиан погружался в языческое прошлое, его брат Галл прочно утвердился в настоящем. Проглотив обиду на их кузена-императора, Галл приложил все усилия, чтобы снискать его милость, и взамен получил высокий пост. Его резиденцией стал город Антиохия в сегодняшней Турции, где он устроил собственный небольшой двор и неустанно занимался укреплением своей власти. Галл боролся с внешними агрессорами, сокрушал внутренних мятежников, ублажал публику представлениями на ипподроме, ликвидировал политических противников и тщательно следил за тем, чтобы его подданные не проявляли инакомыслия. Вскормленное кровью и террором, могущество Галла увеличивалось, подобно плотоядному растению. Между тем Галл как будто забыл, что почва, на которой он пустил корни, принадлежит не ему. Однажды император направил ему послание, что хотел бы видеть его при своем дворе в Милане. Констанций намекал на обсуждение неких важных дел и потенциальное перемещение Галла на еще более высокие позиции[115]. Покидая Антиохию, Галл, должно быть, думал, что всё идет великолепно, и по пути не обращал внимания, что на смену местным гарнизонам выставлены императорские гвардейцы. Как только Галл удалился на достаточное расстояние от своих владений, он был задержан, допрошен, избит, а затем казнен за измену. Смерть брата поставила точку в детстве Юлиана. Единственным его родственником остался двоюродный брат-император – убийца его отца и брата.

Юлиану было приказано отправиться в Милан, где ему предстояло пройти проверку на благонадежность. В присутствии императора юный философ разыграл сумасшествие: «Шея нетвердая, плечи движущиеся и выравнивающиеся, глаза беглые, наглые и свирепые, ноги, не стоящие твердо, но сгибающиеся, нос, выражающий дерзость и презрительность, черты лица смешные и то же выражающие, смех громкий и неумеренный, наклонение и откидывание назад головы без всякой причины,