Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

ни лишенный цвета свет не видны сами по себе – но, как только они встречаются, происходит взрыв красок. Каждый луч цветного света, подобно мифологии любой религии, есть лишь одна из бесчисленных возможных манифестаций, возникающих в результате соединения времени и вечности, языка и невыразимого, профанного и сакрального.

Именно этот момент, полагал Салютий, и не был доступен пониманию христиан. Они хотели уничтожить призму – мир – и сохранить лишь бесцветный свет своего Бога. Но в результате получилось полное затуманивание реальности: христиане оказались слепы к краскам мира, да к тому же не смогли узреть незримую сущность Божьего света.

Салютий не испытывал ненависти к христианам – он полагал, что их ошибки проистекают из невежества, а не из злого умысла, и в этом вторил позиции Платона: «Того, кто познал хорошее и плохое, ничто уже не заставит поступать иначе, чем велит знание, и разум достаточно силен, чтобы помочь человеку»[125]. Своим произведением Салютий хотел спасти христиан от заблуждений, открыв им более масштабную метафизическую панораму. Даже несмотря на то, что христиане представляли опасность как для империи, так для самих себя, их нужно было простить и помочь им. Как сказал их же Мессия, «ибо не знают они, что делают»[126].

10

После того как поколение Рутилия ушло в прошлое, поздняя языческая интеллигенция стала стремительно исчезать. Их книги перестали переписывать, а немногие сохранившиеся произведения, вроде поэмы Рутилия, были чудовищно изуродованы. До нас дошли лишь самые слабые фрагменты из полемических сочинений против христианства, которые включались в трактаты, написанные специально для опровержения таких сочинений.

Однако дезинтеграция языческой культуры заключалась не только в тихом угасании литературного творчества. Улицы городов, некогда известных своей веротерпимостью, охватило насилие толпы, подогреваемое религиозным пылом. В эпицентре столкновений оказалась Александрия Египетская, на протяжении нескольких столетий выступавшая путеводной звездой синкретизма.

В те непростые времена в Александрии еще жила философ-неоплатоник Гипатия. С детства «наделенная более благородной природой, нежели ее отец [математик Теон], она не ограничилась тем математическим образованием, которое он ей дал, но занялась, и не без успеха, другими областями философии»[127]. Гипатия была не первой женщиной-математиком, чье имя было прославлено в Александрии, – ей предшествовала Пандрозия, – однако Гипатия разработала уникальный метод совмещения математики с философией, и обе эти дисциплины она дополняла природным талантом к преподаванию. Даже ее коллеги-христиане были вынуждены признать, что Гипатии не было равных в интеллектуальном отношении. По утверждению ее современника, церковного историка Сократа Схоластика, «хотевшие изучить философию стекались к ней со всех сторон. По своему образованию, имея достойную уважения самоуверенность, она со скромностью представала даже пред лицом правителей, да и в том не поставляла никакого стыда, что являлась среди мужчин, ибо за необыкновенную ее скромность все уважали ее и дивились ей»[128].

Однако город, в котором она жила, был охвачен атмосферой религиозной войны. Христианская община, понимавшая, что оказалась победившей стороной в истории, стремилась переделать Александрию по своему разумению, диктуя ритм жизни всем ее жителям. Во главе местных христиан стоял епископ Кирилл, о чьей нетерпимости ходили легенды. Разжигаемая его проповедями жестокость в отношении язычников выплескивалась на улицах и рынках, во время политических собраний. В один весенний день 415 года уже немолодая Гипатия возвращалась домой на своей колеснице. Минуя знакомые улицы в центре города, она не обращала внимания на толпу, которая собиралась перед ней. А когда Гипатия замедлила лошадей, толпа бросилась к колеснице. «Они стащили ее с носилок и привлекли к церкви, называемой Кесарион, потом, обнажив ее, умертвили черепками, а тело снесли на место, называемое Кинарон, и там сожгли»[129].

Это убийство спровоцировало целый хор возмущенных голосов. Написавший биографию Гипатии философ-неоплатоник Дамаский представил ее в качестве мученицы, чья смерть возвестила о предстоящей гибели всего мира языческой мудрости. Подобно своей героине, Дамаский тоже познáет жестокость новых времен. Свое пристанище он обрел в Платоновской академии в Афинах – последнем оплоте языческой философии, – став ее главой (схолархом). Однако Дамаский оказался последним, кто занимал эту должность. В 529 году император Восточной Римской империи Юстиниан издал эдикт, запрещавший всем «еретикам» (к таковым относились иудеи и язычники) «вовлекать умы простых людей в свои заблуждения»[130], преподавая им свои учения. Спустя девять веков после основания Платоновская академия была окончательно закрыта. Дамаский покинул Афины вместе с шестью другими философами и пересек южные границы Византии в поисках убежища при дворе персидского царя Хосрова I. Они рассчитывали приобщить царя к философским практикам и под его покровительством создать то, о чем на родине нельзя было даже мечтать. Однако Хосров, подобно большинству монархов, в занятиях философией видел лишь модное увлечение. Проведя несколько месяцев при его дворе и не добившись желаемого, семеро философов решили вернуться в Грецию. Один из них, Симплиций, в последние годы жизни зарабатывал вольным писательством. Дамаский же стал вести тихое и безвестное существование. Сведений о дальнейшей судьбе остальных пяти философов не сохранилось[131].

11

Чем ближе к центру состарившегося мира, тем громче слышен конвульсивный ритм его сердцебиения.

Сердце мира средиземноморских язычников находилось в Египте – колыбели людей и богов. С берегов Нила произрастали все виды искусства и культуры – дары Тота, бога мудрости и мирового порядка, изображавшегося с головой ибиса. Люди были обязаны ему изобретением письменности, алхимии, астрономии, магии, медицины и всех тех приемов, при помощи которых мир «внизу» мог смотреть на небеса «вверху».

Дав толчок для зарождения человеческой цивилизации, Тот хранил и тайну ее конца. Примерно в III веке нашей эры, незадолго до финальной катастрофы язычества, Тот раскрыл своим почитателям судьбу Египта, отражавшую участь всего их мира:

Придет время, когда ⟨…⟩ Божество покинет землю и вернется в небо, оставляя Египет, свое старинное обиталище, вдовою религии, лишенной присутствия богов ⟨…⟩ О Египет, Египет! От твоих верований останутся только неясные рассказы, в которые потомки уже не будут верить ⟨…⟩ Тогда, исполнившись отвращения к вещам, человек не будет более иметь для мира ни восхищения, ни любви. Он отвернется от сего совершенного творения, наилучшего, которое могло бы быть в настоящем, как и в минувшем и в грядущем. Но тьму предпочтут Свету, смерть будет считаться лучше, чем жизнь, и никто не обратит свой взор в небо ⟨…⟩ Такова будет старость мира[132].

Исчезновение египетской религии, ее иероглифического языка и ритуалов возвещало о буре, которая вот-вот разразится во всем Средиземноморье. Всему было суждено измениться. Сам Тот принял на себя новую роль вселенского пророка и изменил свой облик. Отказавшись от своего птицеподобного лика, он стал походить на греческого бога Гермеса; от иудейского бога, которого ангелы чествовали