Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

незначительным сопротивлением на своем пути и двинулись дальше – в пустыню. Юлиан осознал, что они забрались слишком далеко, когда поворачивать обратно было поздно. Когда он всё же отдал приказ об отходе, их атаковали персы.

Стычка между отступающими римлянами и персидским авангардом состоялась жарким летним днем 363 года. Ряды римлян были опасно растянуты, и Юлиан то и дело бросался на помощь на каждом участке сражения. Он перемещался по полю боя настолько быстро, что свита не смогла доставить императору доспехи и щит, которые он забыл взять с собой. Юлиан сражался в строю своих солдат, когда из гущи рукопашной схватки выскочило копье, пронзившее его живот. Юлиан упал с коня, из его бока хлынула кровь и нечистоты. Поднявшись, он вновь взобрался в седло, но потерял сознание. Император умер в своей палатке под звуки песен своих солдат, праздновавших победу. Правление Юлиана продолжалось менее двух лет.

Наследие его угасло, подобно комете. Преемники Юлиана прекратили его начинания и обратили его реформы вспять. Менее чем через два десятилетия после его смерти император Феодосий объявил христианство единственной легальной религией в своем государстве, а публичные отправления языческих культов оказались вне закона. Хору средиземноморского воображения, некогда до предела наполненному множеством сакральных голосов, предстояло превратиться в сольную партию.

8

История Юлиана Отступника помогает понять, почему Рутилий и ему подобные полагали, что поединок с христианством еще не окончен. Стоя на палубе своего корабля у берегов Южной Галлии, где мы его ненадолго оставили, Рутилий, возможно, размышлял о том, как могли развиваться события, если бы Юлиан не погиб. Но даже в этом случае оставалась одна проблема: христианская проповедь уже покорила варваров. Их энергия обратилась на службу отрицанию мирского – неудивительно, что варварские нападения были настолько катастрофическими.

Дальше наше воображение рисует, как Рутилий, оторвавшись от подобных размышлений, командует своим людям направляться к берегу. Они продолжат путь пешком по усеянной руинами земле, где когда-то жили предки Рутилия. Мы отчетливо видим, как его команда готовится к высадке на сушу, пристегивая свое оружие…

Но дальше мы можем полагаться лишь на домыслы – на этом месте рукопись Рутилия заканчивается. За те несколько столетий, что его текст находился в руках небрежных переписчиков и библиотекарей, питавших неприязнь к язычеству, от рассказанного в нем осталась лишь урезанная версия. Можно допустить, что Рутилию всё же удалось добрался до родных мест своих предков, где он привел в порядок поместье и укрепил его на случай новых нападений. После чего он, должно быть, взял паузу и описал воспоминания о своем путешествии в поэме. Остается только гадать, понимал ли Рутилий, что берется за создание одного из шедевров поздней древнеримской поэзии.

В работе над своим произведением Рутилий мог обращаться к свиткам из своей походной библиотеки, и не исключено, что с ощущением ностальгии он перечитывал короткое сочинение «О богах и мире»[122], написанное одним из ближайших соратников Юлиана вскоре после смерти императора. Его автор, философ-неоплатоник Сатурнин Секунд Салютий, задумал это произведение как послание, брошенное в волны будущего в надежде, что кто-нибудь однажды обнаружит его и спасет от забвения описанный в нем мир.

Здесь для Рутилия наступает момент покинуть нашу историю, и эстафету проводника на следующем этапе путешествия по эпохе поздней Античности он передаст именно Салютию.

Его сочинение начинается прямо с рассмотрения двух принципиальных проблем средиземноморского воображения: соотношения между истиной и вымыслом и правильного отношения к мифологии. Задачей Салютия было дать отповедь тем, кто потешался над язычниками за их веру в фантастические и нередко лишенные морали истории, о которых рассказывается в мифах. Разумеется, признавал он, события мифов никогда не происходили «на самом деле» – именно потому, что они не являются фактами. Они относятся к тому типу событий, о которых можно утверждать: «Не было момента, когда бы это произошло, но так есть всегда»[123]. Сюжеты мифов принадлежат иному миру, миру за пределами пространства и времени, отголоски которого проявляются здесь, в мире нашей повседневности. Подобно свету далеких звезд, мы лишь смутно различаем вечные деяния богов и героев, и миф является единственной формой, в которой люди могут о них рассказывать.

Мифические истории напоминают извечные законы математики: они всегда здесь, с нами, но не сводятся к тому, что мы можем в них узреть. Они движутся вместе с потоком времени, а когда вступают в настоящее, то появляются подобно посланцам из незримого инобытия. Мифы проникают в ткань мира в любое мгновение и в такой степени, что сам мир в его повседневной нормальности следует считать мифом: «Ибо возможно и космос назвать мифом, потому что вещи и тела в нем явлены, души же и умы сокрыты»[124].

Для Салютия, Юлиана, Рутилия и других последних язычников поздней Античности мир представлял собой такую сферу, где неразрывно переплетались зримое и незримое, факты и вымышленные истории, время и вечность. Ничто не было лишь тем, чем казалось, а из «фактов» складывались мифические истории, столь же обширные и древние, как и само существование.

9

Подобно тому как в любой культуре существуют собственные обозначения для универсальных чисел, во всякой культуре есть и свой уникальный способ представления того сочетания сакрального и профанного, зримого и незримого, которое лежит в основании реальности. Греческая нимфа, египетский бог, персидский ангел – всё это лишь разные проявления одной и той же бесконечной сущности. Отсюда и проистекает та легкость, с какой римляне принимали в свой пантеон чужеземных божеств, сочетая их мифологические дискурсы.

Эта интуиция, составляющая ядро средиземноморского воображения, нашла искусное воплощение в философской системе неоплатонизма. Основанный в III веке египетским философом Плотином, неоплатонизм рассматривал реальность как сложную сферу, состоящую из множества измерений. Лишь некоторая часть реальности поддается восприятию органами чувств и категоризации при помощи человеческого языка, а за пределами этого фрагмента разверзается измерение бесконечности, превосходящее любые ощущения и понятия. На этом таинственном измерении держится существование всего, что явлено в мире, однако люди могут именовать его лишь при помощи неточных и недостаточных терминов, таких как «Бог», «чистое существование» или, по выражению Плотина, «Единое». «Единое» есть Бытие каждого сущего, Жизнь всего живого, Присутствие всего присутствующего. Всегда оставаясь тождественным себе, оно принимает бесконечные формы, которые допускает мир, являясь в разных обличьях разным народам или существам. Отсюда и парадоксальная природа мира, который одновременно является единым и многим: бесконечно разнообразный внешне, он един в своей сущности и своем существовании.

Чтобы подобное представление обрело наглядность, вообразим мир в виде стеклянной призмы, сквозь которую проходит свет царства вечности, находящегося по ту сторону пространства и времени. Ни прозрачное стекло,