Ровно в четыре утра - Алексей Хренов

меньше часа, и именно тогда он окончательно понял, что всё это время боялся вовсе не немецких истребителей, не зениток и даже не того, хватит ли бензина на обратную дорогу.

Он боялся другого — что однажды очередной ориентир в положенное время не появится и весь аккуратно нарисованный на карте маршрут вдруг окажется всего лишь набором красивых линий.

Карта лежала на коленях, карандаш двигался по ней короткими осторожными штрихами, а стрелки часов постепенно подбирались к финальной отметке.

Уже почти четыре часа весь мир Кузьмича умещался в карту, часы, компас и редкие ориентиры внизу. Пока они появлялись там, где должны были, его собственная маленькая война складывалась удачно.

Берлин Кузьмича не подвёл и показался заранее. Ещё удивительнее было то, что город почти не прятался. Внизу ещё горели огни, угадывались улицы и целые кварталы, словно в столице рейха никто всерьёз не предполагал, что русские могут однажды прилететь сюда.

Кузьмич вывел самолёт на нужный район, припал к прицелу и коротко бросил:

— Так держать. Курс не менять.

Командир удержал машину на курсе.

Прицельная отметка поползла по ночному городу. Кузьмич дождался нужного момента и нажал электросбрасыватель.

Машину ощутимо подбросило.

— Пошли.

Первый разрыв вспух среди городских огней. Примерно через сорок секунд один за другим начали гаснуть целые кварталы. Берлин торопливо проваливался в темноту, а по небу уже зашарили прожектора и наконец проснулись зенитки, слишком поздно сообразив, что война добралась и до их собственного заднего двора.

А бомба с белой надписью «ХРЕН ВАМ», которой всё это было уже совершенно безразлично, пробила крышу Новой рейхсканцелярии и разорвалась в санитарной части личных помещений фюрера.

Гитлеровскую ванную разворотило основательно.

Унитаз восстановлению не подлежал.

Узнать, насколько удачно сработало его пожелание фюреру, Кузьмичу, разумеется, было не суждено. Для него всё закончилось гораздо прозаичнее — обратным курсом, ещё несколькими часами над тёмной Балтикой и посадкой на Кагуле.

Который тоже появился по расписанию.

Корреспонденты добрались до острова только на следующий день. Вишневский, Азаров и Мирошниченко почти сразу отловили Преображенского и устроили импровизированное интервью, а затем растворились среди лётчиков, командиров и экипажей, вытягивая подробности ночного налёта.

Ржевская тоже поучаствовала в разговоре с командиром полка бомбардировщиков, а потом отправилась к самолётам — разговаривать с экипажами.

У одного из ДБ-3 к стоявшему возле кабины крупному лётчику подошёл техник с какими-то вопросами, и почти одновременно от соседней машины кто-то громко окликнул:

— Кузьмич! Дойди до штурмана группы!

Капитан обернулся, что-то ответил и махнул рукой.

Надя невольно замедлила шаг.

Мужчина несколько постарел, раздался в талии, а усы за прошедшие годы успели разрастись до совершенно неприличных размеров. И всё же не узнать его было невозможно.

Да ну, быть не может.

Кузьмич поднял голову и увидел её.

Несколько секунд оба просто смотрели друг на друга, а потом Ржевская взвизгнула, бросилась к нему.

Кузьмич заорал, шагнул навстречу, распахнув руки.

На этом вся корреспондентская солидность закончилась. Кузьмич сграбастал её в охапку и так прижал к себе, что блокнот оказался на траве, а карандаш воткнулся Кузьмичу точно под ребро.

— Рыжая зараза…

— Сам-то! — Она отстранилась ровно настолько, чтобы рассмотреть его лицо, и тут же снова обняла. — Господи, Кузьмич… А усы-то зачем такие отрастил?

— Красавец потому что.

— Был красавец. Теперь Будённый после тяжёлой болезни.

Они ещё долго не могли толком разойтись, перебивая друг друга, вспоминая Испанию, Китай, общих знакомых и тех, о ком теперь приходилось спрашивать осторожнее. Надя, конечно, выспросила и про Хренова — каким он был в Китае, что вытворял, как летал и почему Кузьмич после Владивостока больше его не видел.

Кузьмич отвечал, вспоминал старые истории, даже пару раз рассмешил её, но всё время оставлял при себе то, о чём думал с той самой минуты, как увидел Надю.

Наконец он не выдержал.

— Надь, я вчера Хренова видел. Вернее, сначала решил, что Хренова.

Улыбка исчезла с её лица.

— Лёшу?

— Сам чуть не охренел. Даже командиром его назвал. Только не он это. Мальчишка совсем, двадцать один год, старший сержант. И отчество Васильевич.

Надя смотрела на него молча несколько мгновений.

— А похож?

Кузьмич медленно покачал головой.

— Рожа вроде другая. А улыбается так же, зараза.

— Он здесь?

— Вчера был. С каким-то лейтенантом с гидроаэродрома приезжал. Сегодня не видел.

Надя кивнула и больше спрашивать не стала.

Двадцать один год. Васильевич. Другое лицо, другая биография. Этого было более чем достаточно, чтобы постараться выбросить нелепую мысль из головы.

Люди не молодеют на семь лет.

Странный молодой Хренов ещё несколько раз всплывал в мыслях, но война быстро забила голову вещами куда более насущными.

Налёт начался почти буднично.

Где-то у командного пункта закричали, кто-то ещё успел переспросить, чего именно там увидели, и только на краю аэродрома резко захлопали зенитки.

Кузьмич вскинул голову.

Высоко над полем блеснули самолёты.

— Ложись! Вниз! — заорал он.

Надя ещё пыталась разглядеть, что происходит, когда Кузьмич схватил её и буквально стащил за земляной вал у стоянки. Он прижал её к земле и накрыл собой. Надя уткнулась лицом ему в гимнастёрку, слышала совсем рядом его тяжёлое дыхание и чувствовала, как он весь напрягся в ожидании первого удара.

Бомбы ещё только шли вниз.

Их не было видно, зато вой быстро набирал силу, становясь всё ниже и тяжелее. Несколько секунд Наде казалось, что этот звук висит прямо над ними и никуда не движется.

Потом земля ударила в лицо.

Первый разрыв лёг где-то за стоянками. Второй оказался ближе. От третьего вал дёрнулся так, будто кто-то снизу попытался его приподнять, а сверху хлестнуло землёй.

Надя ещё сильнее вжалась в землю и прикрыла голову руками.

Что-то резко чиркнуло по валу.

— Лежи!

Над аэродромом прошла следующая группа, и вой начался заново.

Надя успела подумать только о том, что хуже всего именно эти несколько секунд между звуком и ударом, когда ещё можно надеяться, что бомба уйдёт дальше.

Грохнуло совсем рядом.

Воздух толкнул обоих в землю, рот мгновенно забило пылью. Где-то сверху просвистело что-то тяжёлое и с тупым ударом врезалось за валом.

Кузьмич дёрнулся, но с Нади не слез.

— Лежи, рыжая!

Следующая серия ушла дальше, к краю поля.

Сквозь звон в ушах Надя уже различала рёв моторов. Между разрывами мелькнули истребители, а с противоположной стороны аэродрома одна за другой начали подниматься свои машины.

Ещё несколько секунд они не шевелились. Потом грохот стал уходить дальше,