Ровно в четыре утра - Алексей Хренов

У одного из бомбардировщиков возились несколько человек. Один из них, капитан морской авиации лет сорока на вид, что-то объяснял технику, время от времени показывая рукой на самолёт. Лёха почему-то задержал на нём взгляд дольше, чем требовало обычное любопытство.

Что-то в капитане цепляло память. Не лицо и даже не здоровенные усищи а-ля Будённый, а какая-то мелочь — то ли манера держаться, то ли знакомый жест, — которую никак не удавалось ухватить. Лёхе казалось, что он когда-то его видел.

Капитан тоже заметил Лёху. Сначала просто скользнул по нему взглядом, но через мгновение посмотрел снова и вдруг замер.

— Командир?..

Лёха непонимающе оглянулся.

Капитан продолжал смотреть на него, словно сам испугался вырвавшегося слова и не верил увиденному, а потом медленно покачал головой.

В этот момент из-за самолёта появился Володин.

— Хренов! Иди сюда, нечего там прохлаждаться.

Капитан дёрнулся, как ужаленный, и снова уставился на Лёху, теперь уже совершенно откровенно.

— Погоди… ты Хренов?

Внимание стало настолько пристальным, что Лёха невольно проверил, застёгнута ли гимнастёрка.

— Пока вроде да, товарищ капитан.

Тот ещё несколько секунд изучал его лицо, после чего спросил уже осторожнее:

— Сержант, ты случайно капитану Хренову родственником не приходишься?

Лёха удивился куда сильнее, чем полагалось человеку, которого только что спросили о собственных родственниках.

— Какому Хренову? — поинтересовался стоявший рядом Володин.

— Командир мой в Испании.

На лице капитана мелькнуло странное выражение. Он ещё раз внимательно посмотрел на молодого сержанта, словно пытаясь совместить его лицо с чем-то давно знакомым, и наконец усмехнулся.

— Тебе сколько лет, сержант?

— Двадцать один.

Капитан ещё раз внимательно посмотрел на него и покачал головой.

— Нет. Моему командиру сейчас под тридцатник было бы. Я его ещё с тридцать шестого знал — он тогда уже не мальчишкой был.

Лёха усмехнулся.

— А я, значит, не дотянул?

— Ты вообще на восемнадцать выглядишь, — буркнул капитан. — Ещё бриться толком не начал. Хотя что-то общее есть, зараза. Отчество у тебя как?

— Васильевич, — протянул Лёха.

— А мой Максимовичем был.

— А почему «был»?

На лице капитана что-то изменилось. Он отвёл глаза и несколько секунд молчал.

— Погиб капитан Хренов. Пропал без вести.

Потом снова посмотрел на Лёху с лёгким недоверием, но сходство, видимо, окончательно отнёс к тем случайностям, которых на войне и без того хватало.

— Да глупость я спросил. Детдомовский он был, откуда там родне взяться.

Незнакомый капитан почему-то продолжал казаться Лёхе знакомым, хотя память по этому поводу, как обычно, никаких объяснений не предоставляла.

— А ваш Хренов каким был?

— Весёлый был, наглый. Летал как чёрт, девки ему прохода не давали.

Лёха, сам того не желая, улыбнулся.

— Симпатичный командир.

Капитан как-то подозрительно шмыгнул носом, махнул рукой и отвернулся к бомбардировщику.

— Ничего. Мы этому фюреру ещё бомбу в задницу всадим. Комадрильо всадили — и этот крысёныш не уйдёт.

— Удачи вам, товарищ капитан. Пошли, — Володин махнул рукой и направился к автомобилю.

Обратно они ехали молча, даже жизнерадостный Шарик тихо свернулся на полу грузовика. Лёха смотрел по сторонам и никак не мог отделаться от ощущения, будто на Кагуле прошёл совсем рядом с чем-то очень важным, но ухватить это не сумел.

Володин некоторое время поглядывал на него, потом усмехнулся.

— Что, Хренов, нашёл родственника?

— Похоже, наоборот, потерял, — отозвался Лёха. — А куда они всей этой компанией собрались?

— Угадай с трёх раз, — улыбнулся Володин.

Лёха тоже усмехнулся, но мысли всё равно вернулись к усатому капитану и погибшему однофамильцу. Никаких воспоминаний не появилось — память снова показала ему какой-то просвет и тут же захлопнула дверь перед носом.

Этим вечером Володин наконец поднял Хренова в воздух уже вторым пилотом. Заодно им сунули метеоролога — невозмутимого старшего лейтенанта с планшетом и сумкой приборов, для которого война, похоже, существовала отдельно, а облачность и ветер — отдельно и куда серьёзнее.

Несколько часов МБР-2 болтался над Балтикой, меняя высоту и курс по требованиям метеоролога. Лёха почти всё время сидел за управлением, а Володин очень быстро превратился в сибаритствующего барина: устроился поудобнее, лениво поглядывал на приборы и вмешивался лишь затем, чтобы окончательно не забыть, что числится командиром самолёта.

Перед посадкой Володин подобрался и внимательно следил за руками Хренова, но за управление так и не взялся, ограничиваясь короткими командами. Лёха убрал газ, выдержал машину над самой водой, и МБР-2 мягко коснулся Балтики, запрыгал днищем по воде и, постепенно теряя скорость, уселся на неё всем своим лодочным брюхом.

Володин ещё несколько секунд молчал, словно проверяя, не собирается ли самолёт напоследок преподнести сюрприз, потом расслабился.

— Ну и как тебе «амбарчик»?

Лёха посмотрел на широкое крыло над ними, на торчащий сверху мотор и честно ответил расслабленному командиру:

— Баржа с крылышками.

Ранним утром Лёха несколько раз пытался выяснить, что слышно про группу с Кагула, но в ответ получал только пожимание плечами.

За ночь он ещё пару раз вспоминал усатого капитана и сам на себя злился — с какой стати ему вообще было дело до совершенно незнакомого человека?

Только после завтрака по базе поползли первые сведения. Группа вернулась без потерь, все самолёты были на месте. А фюреру в Берлине, похоже, наконец доходчиво намекнули, что до его собственной задницы война тоже умеет дотягиваться.

И где-то среди тех бомб, что этой ночью ушли на Берлин, летела одна с крупной белой надписью «ХРЕН ВАМ», выведенной рукой капитана.

Эта же новость, обрастая по дороге всё новыми подробностями, уже неслась через Балтику дальше — в штабы, редакции и кабинеты, где прекрасно понимали цену таким сообщениям.

Всеволод Витальевич Вишневский, специальный корреспондент «Правды», обретался в Таллине уже шестую неделю и за это время успел побывать в штабах, на кораблях, в окопах и на передовой.Материала хватало с избытком — война сама лезла под карандаш, иной раз вместе с осколками и землёй из ближайшего разрыва. Немецкая артиллерия, к сожалению, придерживалась собственного мнения о задачах советской печати и при случае старалась сократить программу командировки вместе с самим корреспондентом.

Утром в Таллин пришло сообщение с Сааремаа, которому Вишневский сперва просто не поверил. Ночью морские лётчики поднялись с Кагула, дошли до Берлина, отбомбились и вернулись.

Он перечитал короткую сводку ещё раз, откинулся на спинку стула и довольно усмехнулся. Двадцать второго июня Вишневский обещал, что советские люди ещё будут в Берлине.

Выходило, балтийские