Мифы и легенды Беларуси - Елена Евгеньевна Левкиевская

Женщины с детьми. Фотография И. Сербова, 1911 г.

Vilnius University Library Digital Collections

Человек у нас такой был — Сухой по прозвищу. Так охоч был до деревьев — лазил, делал на деревьях борти для пчел. Так он обрубит которое, облюбует, так и садятся пчелы. Теперь она, лясуниха, с ним встретилась. Встречается с ним и говорит: «Сухой, Сухой, подари мне то, что в доме не ведаешь, вот пчел тебе насажаю, так насажаю». Он думал, думал, передумал все. «Ну, пусть себе, — говорит, — дарю то, что в доме не ведаю». А про то забыл, что его жена, с позволения сказать, беременна была в то время. Ну, они [с лясунихой] и разошлись — он пошел домой, а она сама себе пошла. Теперь он приходит домой, а жена разродилась мальчиком. «Э, — говорит, — вот что я отдал, теперь не мой будет». Теперь он живет лет десять, мальчишка этот. Да такой растет пригожий, чистенький хлопчик этот. Теперь, ведомо, что дети гуляют на улице, и он гулял с детьми. Играли они в цепочки [род игры в репку]. Он отошел. «Ну, гуляйте, — говорит, — братцы, а я поеду в город за баранками». Как поехал по мосту через озеро, так и теперь ездят. Вечером собрались уже все — нет хлопчика. Схватились, искать скопом стали. Искали, искали, так она [лясуниха] уже ведет их: в одном месте нашли лапотки и три розочки, в другом месте — поясочек и три розочки; еще дальше пошли — нашли сорочку и три розочки. Ну, видят уже, что это она — никто больше — приметы кладет, бросили искать. Теперь через неделю, может через две, дуб он осматривал, аж она снова выходит к нему: «Сухой, а Сухой, вот тебе там пчелы насели, вот там сели и вот там!» Он говорит: «Некрещеная, отдай моего крещеного!» Вот он его и увидел: ведет она его за ручку и розочкой все сечет. А он [сын] кричит: «Папа, возьми меня! Папа, возьми меня!» А она все сечет. Так он [отец] с того дуба да за ней, побежал ее догонять. Так тут загудело, задуло, деревья все согнулись, дорогу перегородили. Некуда уже догонять! Только он тогда его и видел! Он тогда богат стал, разбогател, а теперь и усадьба та пустая, и внуки-правнуки горюют, разошлись кто куда. Оно не годится с ними [с лясунами] знаться.

(Рогачевский у. Могилевской губ., Романов, 1891/4, с. 93–94)

Лесовик награждает женщину, пожалевшую его детей[98]

А в [деревне] Яленце женщина нашла двух дитяток в лесу. Так она их покормила. Лясун пришел и спрашивает: «Чем тебя, — говорит, — наградить: это ты моих детей покормила». А годы тогда были плохие. Так она говорит: «Дай ты мне полотна!» Вот он и дал ей свиток полотна. «На, — говорит, — режь, сколько тебе нужно, только не разворачивай до конца!» Так она все режет, шьет и детям, и хозяину, и себе — а он все цел. Так она жила, жила, и тогда далось ей — или сама она, или так ей было подделано, взяла да и раскатала. А как раскатала, так и кончилось, дорезала все. Теперь лесовики сошли, а раньше были. Раз баба идет по лесу, аж голенький дитеночек лежит. Вот она взяла сняла свитку, да его прикрыла. Так что ты думаешь: дал Бог ей и денег, и всего. Лесовику охотники, как идут на охоту, так ему молятся.

(Рогачевский у. Могилевской губ., Романов, 1891/4, с. 95)

Водяной дух

Представления о водяном как о хозяине водных пространств известны в основном на северо-востоке белорусской земли, в то время как в остальных областях его образ обычно сливается с фигурой черта, сидящего в воде и вредящего людям. На белорусско-польском пограничье сказания о водяном нередко смешиваются с фигурой топельника или топельца — зловредного персонажа, происходящего из утопленников.

Пинский рыбак. Открытка, начало XX в.

Biblioteka Narodowa Digital Collections

Водяной топит человека

О водяных рассказывают, что они любят жить возле мельниц, под шлюзами и в омутах рек, что берут к себе, то есть топят, понравившихся им людей, особенно не перекрестившихся при погружении в воду. Мужчины становятся такими же водяными, а женщины русалками. <…> Именно накануне праздника Крещения крестьяне оборачивают [вверх дном] возки и сани, потому что в это время приходят водяные за ними, чтобы вывезти своих детей, могущих погибнуть от погружения креста в воду, на весь следующий день, пока освященная вода не унесется течением. Опрокинутых же саней водяной почему-то не смеет взять. В ночь на Ивана Купалу выплывают из глубины водяные, направляются к мельницам, шалят там, вертят колеса, открывают шлюзы.

(Север Минской губ., Ляцкий, 1890, с. 37)

Ветряная мельница. Фотография И. Сербова, 1912 г.

Vilnius University Library Digital Collections

Утопившийся человек становится водяным духом

Где один человек утопится, на которой яме в речке, то там его душа находится, и если кто туда пойдет купаться, то она его [купающегося] затянет, а сама выйдет оттуда и пойдет, куда ей предназначено.

(Сокольский у. Гродненской губ., Federowski, s. 78, № 229)

Глава 5. Персонификации человеческих состояний

Страх[99]

Страх (ляк, ляковка, пужака) — в западнобелорусской, украинской и польской традициях категория слабо персонифицированных мифологических существ, основная задача которых — пугать, страшить человека. Страх часто представляется как морок, галлюцинация, помутнение сознания, не дающее человеку понять, имеет ли он дело с реальной действительностью или с игрой своего испуганного воображения. С чертом Страх сближает ряд характерных мотивов: способность внезапно появляться и исчезать, показываться человеку в разных обликах, пугать его и преследовать.

Страх преследует человека, но исчезает при крике петуха

Шел с вечера с крестин один человек с женой. Жена несла ребенка сзади. Видят они, что кто-то идет за ними. Они быстрей пошли, и тот человек прибавил шагу, они бегом, и он бегом. Догадались тогда они, что это некий Страх, да дай боже ноги! Быстро как могли побежали к дому! Подбегают они этак к дверям, только что вскочили в сени, а Страх уже на крыльце. Хорошо, говорят, что так еще успели. Залезли тогда все домашние на печь и сидят, сильно испуганные. Уже Страх принес жердь из сушилки для снопов и стал заваливать хату. Человек набил ружье монетами, ибо черта