Три четверти тона - Анна Аксельрод

– Я назвал те, по которым ты ходил! Гагаринский переулок пару столетий назад, когда тебя не было, назывался Старой Конюшенной улицей. А Чертольский переулок был Божедомским. Там, кстати, был морг для заезжих, которым не повезло…

– В смысле – «не повезло»?

– Сильно не повезло: приехали в Москву и случайно умерли. Для них был специальный морг…

– Надо же, а!

– Да, все тогда было… С тебя капает на пол! Ну неужели так трудно поджать крылья под пальто, чтобы потом не наследить в прихожей!

– Вытру полотенцем!

– Мы здесь не должны оставлять следов. Утром вся семья будет дома!

– Ты зануда!

– А ты – безответственный молодой крылан! Создатель болел гриппом в день твоего рождения. И Хранителя из тебя не выйдет никогда!

– Ты и правда зануда. У нее в кладовке швабра есть, чтоб вытереть пол.

Силуэт тихо проплыл в кладовку и вернулся в прихожую. Швабра протанцевала по полу и, вырвавшись из рук младшего Хранителя, улетела обратно в кладовку.

Старший Хранитель прошел на застекленную лоджию, за ним следом тихо проплыл младший. Рекламные подсветки, огни и яркие окна вспыхивали и гасли в темноте.

– А та бабка что? Все так же у нее?

– Какая бабка? Которая с котом, в Сивцевом Вражке?

– Нет, другая, в доме на перекрестке Гагаринского и Чертольского.

– Говори правильно, как образованный крылан: Старая Конюшенная и Божедомский. Хорошо воспитанные молодые крыланы запоминают все с первого раза! Если ты про старый дом, то все как раньше. Реставрирует иконы. Одна.

– Какие иконы?

– Ты разве не про нее?

– Я опять не понимаю, о чем ты! Я про новый дом слева.

– А я про старый трехэтажный дом справа. Вот этот, где всегда горит только одно окно. Да и историю эту знает вся Москва, странно, что не слышал! Она же тянется очень много лет. Посмотри вниз, окно и сейчас горит…

Створка большого окна бесшумно открылась сама. Бежевая рулонная штора послушано убежала наверх. Там, внизу, на перекрестке двух переулков на втором этаже старого трехэтажного дома с растрескавшейся грязно-зеленой штукатуркой тускло светилось одно-единственное окно.

– Неужели ты ничего не слышал об этом доме?

– Нет…

– Ну дом очень старый. В начале двадцатого века здесь была богадельня для старых женщин.

– А потом?

– А потом все комнаты выкупил очень известный человек – инженер Бирюков, который создал московский водопровод. Потому что проект водопровода оказался удачным и принес ему известность и хорошие деньги. И его потомки жили в этом доме до тех пор, пока после революции их не уплотнили. Потомкам Бирюкова оставили всего две комнаты, одна из них стала мастерской по изготовлению икон.

– И это вся история? Окно-то почему одно горит?!

– Дом превратился в пчелиный улей: появились коммунальные квартиры с большими комнатами. И каждый из жильцов жил своей привычной трудовой жизнью. Как все жили до и после всех войн…

– Странно, что он уцелел во все эти войны!

– Странно, да. Но главное – они жили там семьями и так уж сильно не ссорились, пока нечего было делить. То есть пока дом был ничей, все было в порядке.

– А потом?

– Потом, в девяностые годы прошлого века, дом можно было уже расселить. И люди стали делить его, потому что хотели завладеть им. А завладеть им может только тот, кто купит все до последней комнаты.

– И кто же выиграл?

– Как ни странно, никто до конца не выиграл. И никто до конца не проиграл: в доме осталась одна старая женщина, которая наотрез отказалась оттуда выезжать. Поэтому сейчас в нем горит только одно окно. Иногда загораются два.

– Получается, никто домом целиком сейчас так и не владеет?

– Получается так. Потому что на бумаге все за всеми расписано, а, по сути, он теперь снова ничей!

– У нее живет кот?

– У нее живут иконы и старые воспоминания. Наверное, очень разные о разных людях. А на ведьму с котом она совсем не похожа. Скорее, наша хозяйка похожа на ведьму. Без кота…

– Ерунда какая… Я на кухню. Кисель есть еще в холодильнике?

– Нет, давно нет. Она теперь не ночует здесь каждую ночь, как раньше. И больше не пьет кисель. А пьет шабли. Совсем немного, правда… Но каждый день, стоя здесь, на лоджии, она пьут кофе и привычно смотрит вниз, на это окно.

Слепая фоксиха лениво встала, потянулась и привычно ткнулась в крыло младшего Хранителя, виляя хвостом.

– Вон оно как… Не знаю, будет ли счастлив тот, кто станет хозяином этого дома… Но у них тут внизу, похоже, все может здорово измениться в любой момент.

– А тебе понадобилось прожить с ними свои сто пятьдесят лет, чтобы это понять?!

Номер 128

Июньское полнолуние повисло между домами Чертольского переулка как единственный фонарь узких арбатских улочек. Когда погасло последнее окно старой реставраторши в угловом доме, слабый свет остался только в одном месте: в подвале дома на перекрестке Гагаринского и Большого Афанасьевского переулков.

Двое сушили большие белые крылья и снова ссорились среди ночи. Тот, что старше, был сильно напуган и ругал младшего:

– Ты нарушил все что можно! И я написал заявление Создателю о том, что хочу быть в паре с другим крыланом. Потому что не хочу больше влипать в истории из-за тебя!

Тот, что младше, тихо вздохнул, легко поднялся со светлого кожаного дивана и в полумраке ночного ресторанчика поплыл к барной стойке, огибая столы и стулья и совсем не касаясь земли.

Какао-машина бесшумно крутила большой кусок шоколада.

Белая чашка на блюдце прошуршала по барной стойке и мягко остановилась рядом.

– У Создателя был насморк в день твоего рождения! Иначе я не могу объяснить то ослиное упрямство, с которым ты делаешь все не по инструкции!

Струя какао ударила в дно чашки.

– Ты не хочешь мне ничего объяснить?!

– Это какао…

– Вижу, что не кисель! Теперь ты воруешь здесь! А не у них дома!

– Есть еще горячий шоколад…

– Прекрати!

– Сидр местный очень хвалят…

– Ты издеваешься?

– Вино неплохое есть. Пиво, в конце концов…

– Я сейчас тебя ударю!

Чашка кофе на блюдце медленно проплыла между столиками, зависла возле столика перед угловым диваном и осторожно опустилась на него. На мягкую светлую кожу, сладко зажмурившись, небрежно шлепнулся плотный молодой крылан.

– Ты, как всегда, преувеличиваешь мою роль во всей этой истории. Я почти ничего не сделал.

– Почти ничего?! Очнись! Все, что произошло за последние годы в ее жизни, – это твои игры! Вместо того чтобы оберегать эту семью, ты издеваешься над ними! Ты