Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

поскольку для них уже нет необходимости в таком прошении, но о других, а именно, о грешниках, которые имеются в их народе… – таковой да будет анафема". Здесь отсекается вторая уловка перфекционистов: что молитва о прощении грехов нужна только для грешников, а святые произносят её лишь из солидарности с народом. Постановление девятое завершает разгром перфекционизма: "Всякий, кто желает думать, что святые, когда произносят эти самые слова Молитвы Господней, в которых мы говорим: 'Прости нам наши долги', говорят это по смирению, а не как истину, – таковой да будет анафема. Ведь кто потерпит такого молящегося, который обманывает не людей, но Самого Господа? В самом деле, устами он говорит, что желает прощения своих долгов, а сердцем говорит, что у него нет долгов, которые должны быть прощены".

Эти соборные определения стоят как непреодолимая стена против всех попыток – византийских, католических, методистских – утвердить доктрину о достижимом на земле безгрешном совершенстве. Симеон Новый Богослов с его учением о необходимой чистоте сердца, Уэсли с его "христианским совершенством" – все они подпадают под анафему Карфагенского собора, ибо все они, каждый на своём языке и в своей традиции, утверждают то, что собор категорически отвергает: что можно в этой жизни достичь состояния, где молитва "прости нам долги наши" становится неискренней, где слова "если говорим, что не имеем греха" перестают относиться к говорящему, где исповедь Павла "бедный я человек" оказывается признаком духовной незрелости, а не вершиной святости. Но если все святые грешат, если сам Павел не достиг совершенства, если даже Иоанн и Иаков признают свою греховность, то кто же входит в рай, где ничто нечистое не может пребывать? Ответ лежит в той самой трихотомической антропологии, которую церковь забыла или отвергла: входит дух, уже совершённый одним приношением Христовым (Евр. 10:14), уже безквасный в силу закланной Пасхи (1 Кор. 5:7), уже рождённый от Бога и потому не могущий грешить (1 Ин. 3:9). Душа же с её остатками греховности, с её ещё не преображёнными привычками, с её колебаниями между плотью и духом – эта душа умирает вместе с телом, оставляя в могиле всё то, что не может войти в святой город. И потому повеления к святости обращены не к духу – он уже свят по определению, – но к душе, которая призвана в процессе земной жизни всё более и более сообразовываться с уже существующей реальностью совершенного духа, готовясь к тому моменту, когда ветхое отпадёт окончательно, а новое воссияет в полноте своей славы.

Здесь открывается тайна, которую апостолы лишь приоткрывают, но не раскрывают до конца, – тайна, окутанная покровом божественного умолчания, где человеческое любопытство должно смириться перед границами откровения. Писание даёт нам не полную карту небесной топографии, но лишь компас, указывающий направление, и несколько твёрдых точек опоры среди океана непостижимого. Из того, что нам открыто, складывается картина парадоксальная, но именно своей парадоксальностью свидетельствующая о божественном происхождении: во-первых, ничто нечистое не войдёт в святой город (Откр. 21:27) – категорическое утверждение, не допускающее исключений или компромиссов; во-вторых, душа христианина никогда не становится чистой, как Бог, – ибо "все мы много согрешаем" (Иак. 3:2), и даже Павел на вершине своего апостольства признаёт: "не достиг, не усовершился" (Флп. 3:12); в-третьих, дух верующего совершён во Христе одним приношением навсегда (Евр. 10:14) – это не процесс, но свершившийся факт, не цель, но основание; в-четвёртых, Писание не устанавливает никаких критериев святости души, при достижении которых спасение становится возможным, – нет той планки совершенства, перешагнув которую, христианин может сказать: "теперь я готов для рая"; в-пятых, новое творение во Христе – это не душа с её земными идентичностями, ибо Павел провозглашает: "Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского" (Гал. 3:28), то есть стираются все те категории пола, национальности, социального статуса, которые конституируют душевное бытие, психологическую идентичность, земную личность; и Христос подтверждает это преображение, говоря о воскресении: "В воскресении ни женятся, ни выходят замуж, но пребывают, как Ангелы Божии на небесах" (Мф. 22:30), где исчезают не только брачные, но и все земные отношения, которые формировали душевную жизнь.

Из этих несомненных истин можно решительно утверждать следующее: во-первых, дух христианина совершенен и уже пребывает в Царстве, восседая одесную Отца во Христе (Еф. 2:6), будучи сокрыт со Христом в Боге (Кол. 3:3), обладая той святостью, которая не допускает ни дополнения, ни умаления; во-вторых, степень чистоты души не влияет на спасение – ни её нравственные достижения, ни её психологическая зрелость, ни её эмоциональная уравновешенность не могут ни прибавить к спасению, ни отнять от него, ибо спасение покоится на вменённой праведности Христа и новом рождении и облечении во Христа духом, а не на присущей святости души верующего; в-третьих, тело будет прославлено в конце времён, "когда тленное сие облечётся в нетление и смертное сие облечётся в бессмертие" (1 Кор. 15:54), получив не восстановление ветхого, но преображение в новое, не реанимацию мёртвого, но воскрешение в славе; в-четвёртых, человек спасается целиком – не по частям, не по уровням, не по степеням, – ибо Бог "не по частям нас спасает", как говорит апостол, но "Он спас нас" (2 Тим. 1:9), аорист, завершённое действие, охватывающее всё человеческое существо в его целокупности.

Но что же произойдёт с теми нечистыми состояниями души, которые христианин уносит с собой в могилу? С теми непреображёнными привычками, которые он не успел изжить? С теми остатками ветхого человека, которые всё ещё цеплялись за него в момент смерти? Умрут ли они вместе с телом, к которому были привязаны? Или преобразятся мгновенно, без участия человеческой воли, силою Божией? Или пройдут через какое-то очищение, о природе которого мы не имеем откровения? Это тайна, в которую мы не собираемся проникать, не потому что нам недостаёт богословской смелости, но потому что Писание хранит молчание там, где человеческое любопытство жаждет определённости. Мы можем строить гипотезы, выдвигать предположения, рисовать возможные сценарии – но всё это будет лишь богословской спекуляцией, не имеющей твёрдого основания в слове Божьем. Однако пишем мы это не для удовлетворения праздного любопытства, не для создания новой системы эсхатологической географии, подобной католическому чистилищу или православным мытарствам, но для того чтобы показать с непреложной ясностью: полуобоженные души, наполовину освящённые сердца, частично преображённые личности в Царстве Божием жить не могут и не будут. Там будет обитать только совершенное – не в процессе совершенствования, но уже достигшее полноты; не способное к падению – ибо если бы там могло произойти новое