Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

редких, неизвестных животных, и слушать их речи не как привычный и понятный язык, а как звуки влажного неведомого мира, где эти хлопки воздуха порой бывают одиноки, порой стараются заглушить друг друга, а бывает, что из них возникает своего рода оркестр, стройный хор. Встречавшие старца удивлялись и спрашивали его: А не довелось ли ему в его странствиях поговорить с самим Сатаной и проникнуться его речами?

И с кем он, с ним или всё-таки с Богом? На это он отвечал, не боясь осуждения и нападок, что его представление о людях «в его фантастичности, идущей от абсолютного скепсиса, имеет дело не с Богом, а с демоном; оно демоническое. Все виды скепсиса и скептической философии, подготовившие этот результат, тоже демонические». Однако его прикосновение считалось чудодейственным, и люди стремились к нему за исцелением. Однажды, как гласит сказание, к нему привели девицу, больную сильной потерей аппетита и страшно исхудавшую. Исцелив её только тем, что он дотронулся до её измождённого тела одним перстом, старец произнёс:

Анорексия выражает среди женщин ту же апорию, которая проявляется среди мужчин в форме стремления к власти: желание господства. Но вследствие более строгого культурного патриархального узаконения для женщин, анорексичка переносит на своё тело желание господства, которое она не может применить к остальному миру.

Сохранилось несколько связанных между собой коротких фрагментов одной из проповедей Христофора в Антиохии, называемой ещё Первой проповедью. Эта речь во дворе дома местного торговца вином вся была посвящена выдвинутому старцем принципу, который он сам называл «разоблачением». Фрагменты находятся на трёх пронумерованных подряд небольших листках бумаги среди латинских списков, добавленных отдельной главкой в Еретический синаксарь. Вот весь сохранившийся текст (разрывы между отрывками показаны отточиями):

Сегодня суждения едва ли возможны, мы забыли о первоначалах. Весь мир питается предрассудками, то есть заёмными суждениями, которые бездумно передаются дальше… Как представлять себе насчёт подливы или другой пищи такого рода, что это рыбий труп, а то – труп птицы или свиньи; что Фалернское – всего лишь виноградная жижа, а тога с пурпурной каймой – овечьи волосья, вымазанные в крови ракушки; при совокуплении – трение внутренностей и выделение слизи с каким-то содраганием; так вот каковы представления, когда они метят прямо в вещи и проходят их насквозь, так что усматривается, что они такое, – так надо делать и в отношении жизни в целом, и там, где вещи представляются такими уж преубедительными, обнажать и разглядывать их невзрачность и устранять предания, в которые они рядятся… Поэты – демоны, понимающие мир вне его несуразных одежд.

Около четверти века назад были обнаружены отрывки текстов ещё двух проповедей Христофора, прочитанных им в Ликии незадолго до того, как святой вернулся в Антиохию и принял там мученическую смерть. Оба фрагмента записаны на греческом, по всей видимости, кем-то из его учеников, и до недавнего времени они хранились в Константинополе, в составе ранее неизвестного варианта эфиопской богослужебной книги. Насколько мы можем реконструировать по чужим свидетельствам первую из речей, наиболее теперь цитируемую, в ней говорилось об устроении людьми между собой иерархий, – но не о тех очевидных пороках, запретах или создаваемых в общинах людей неравенствах, заключённых в рабстве, воздвижении на престол царя или в унижении жены, ребёнка, притеснении чужестранца, а о ярусах, лестницах и пьедесталах, от нас скрытых, неявных, незаметных, пропитавших весь строй жизни, всю ткань существования людей и не вызывающих у них ни малейшего порицания и противодействия. Проповедник перечисляет всевозможные человеческие дела, поступки и понятия, имеющие всегдашний двоякий смысл для человека (рукопись повреждена, предположительное чтение слов дано в квадратных скобках):

…[материнство] и отцовство как свет любви и выявление характерного в потомстве, но они же как вседневное наставление и управление, как обуздание в нём личного и искоренение особенного. Собирание вещей и безделушек как весёлое занятие и создание удивительного целого и оно же как обладание исключительным и редкостным, как попытка страстного и потного господства над порядком вещей. Становишься единоличным командиром над послушными и безмолвными легионами, и власть твоя не знает возражений… [Сюда же следует] причислить бегство как своевременное и верное исчезновение, путь к отдельному проживанию и, опять же, как занятие особо очерченного, неуязвимого положения, порою верховного в человеческих умах. Творчество как изобретение оригинального, а значит, выделяющегося, незаурядного, и прямой путь к славе, но оно же у самых смелых есть бесцельное средство, выход из математики ума и помещение творца вне ступеней человеческой гордыни и власти… [Занятие философией есть?] достижение уровней абстракции, возвышающих над людьми: охота учёного к тому, например, чтобы открыть законы неба, а их знанием помочь всем, может оказаться ложной, даже помимо его воли, относительно истинного побуждения его встать над прочими в умственной иерархии, но оно не более ложно, чем всё, что утрачивает тем самым таковую свою чувственную первооснову и устремляется в самостоятельную жизнь, в логическое саморазвитие. Потому прошлое, как и будущее, оба имеющие в представлениях манящее свойство и более высокий ранг, нежели настоящее, став постоянными занятиями для художников, писателей или мыслителей, располагают погружённого в них умницу и чудака над прочими. Потому нашими последователями провозглашаемая «забота о роде человеческом», если она не есть просто сокрытие какого-то суетного расчёта, таит в себе часто, помимо инстинкта заботы о своих и обо всех детях, не бескорыстный дар или жертву, а ожидание воздаяния при жизни или потом, а также осознание своей [главенствующей роли] в проведении занимательных опытов общего переустройства. Таковы и многие бунтовщики, противники власти императора и государственной религии – они стоят за свою власть и за собственную религию. Красота и благоухание, древние преимущества между людьми, подобны известности и славе, а тем вовсе не требуется моё особенное о них суждение. Жить в центре города – хотя это и позволяет вкушать радости, невозможные к столь непосредственному ими пропитанию при окраинном [местоположении жилища], быть неизменным участником празднеств и шествий, однако же, ценно людям близостью к домам власть предержащих, сознанием принадлежности к безбедным, дополняющими необходимое каждому чувство прочности… [образова]нность, одно из высших достоинств человека нынешнего, не есть часто следствие тяги к познанию неоткрытых сторон мира, она представляется плодом стремления заполучить ранг в этажах общественного устройства и насладиться властью над бывшими ему ровней. А благороднейшее из занятий, учительство, может открыться лишь как облачение для напористого или занудного нрава. Ещё есть такой обожаемый род поступков, как шутки, несущие в себе со сладостью узнавания людей и вещей с необычной стороны, жестокость сечения розгами.