Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

он становится опосредованным, а потом и вовсе исчезает. О том, как перестают радовать чужие открытия и развиваются подозрительность, обидчивость, ревность. Как начинаешь ощущать себя важной птицей. Как становишься вожаком стаи. Как вдруг раздуваешь ноздри: пришло моё время! И ещё: я был самым первым! Как конструируешь собственную биографию. Как для претворения своих идей выделяешь специальных людей. Как обретаешь значительность и общественную значимость. Как формируется влиятельность. Как созревает умение говорить веско, основательно, категорично. Как шепчешься за спинами коллег и тайно решаешь вопросы. Как учишься ладить с вышестоящими. Как встречаешься только с поддельными, но боишься с настоящими!

Да, это так, Корнелия.

Потёмки цифровой эпохи

Пляшет дьявол, старый друг порядка…

Борис Поплавский

Умение человека себя подать, преподнести в обществе – это цифровой тип передачи данных, потому что при выставлении себя напоказ происходит репрезентация субъекта через систему абстрактных значений, иначе сказать, меток, между которыми сплошь нули, – пустует всё, что такого значения не имеет. И можно лишь либо подать себя, либо не подать.

Или когда человека куда-то пропускают только из-за того, что его имя указано в списке, – это такая же цифра, ибо в этом случае он засчитывается в качестве сигнала, условной единицы, а все прочие, в списке отсутствующие, соответственно получаются нулями. Не попавший в список в дверь не проходит. То есть его просто не существует, в отличие от невообразимого толстяка, который тоже в дверь войти не смог, однако же в списке значился. Тот всё равно остаётся жирной единицей.

Присвоенный человеку социальный ранг – это тем более цифра, потому что человек получает специальное числовое выражение и порядковый номер. Ранги – дискретны. Посмертное почитание – тоже цифра, потому что и здесь, даже при отсутствии явного ранга, очевидно кодирование чьей-то значимости. Формы такого внимания тоже дискретны, как и все значения и социальные процедуры. Равно как и практичность в общении – снова цифра, потому что другой человек пускается в ход как некий социальный калибр. Правда, ряд, выстроенный из таких величин, в силу бесчисленного множества у людей калибров, степеней, преимуществ и возможностей, должностей и постов, может быть чуть ли не непрерывным, а потому эта информация становится почти что аналоговой, как на настоящем виниле. Недаром говорят о «весе» или «влиянии» в обществе, то есть используют аналоговую терминологию.

Но с винилом тоже не всё так просто: грампластинки, став предметом собирательства, ритуального применения и особого культа, неизбежно теряют свою близость к дыханию природы, и хоть они и могут сохранять некоторые прелести заповедного звучания, всё же как артефакты неумолимо скатываются в цифру.

Халтура, например, – это опять цифра, потому что халтура – это попытка произвести соответствие, а значит выдать нечто за полноправную единицу. Трудно представить себе какой-либо ряд, даже дискретный, между халтурой и не халтурой.

Оголтелая цифра появляется, когда поступок человека оценивается по принципу плюса или минуса, без промежуточных или смягчённых вариантов. Да и само сжатое оценивание людей – столь же безразличная процедура, как клеймение мясных туш. Даниил Хармс в своих записных книжках добавлял разным людям то плюсик, то минусик в зависимости от их поступков. Потом суммировал итоги. Смешно, но зато понятно, что этот поэт рано или поздно должен был отдалиться от зауми.

Кодекс, энциклопедия, мораль, семейная жизнь – цифра. Ну и так далее.

Пришла пора вспомнить, что цифровой тип коммуникации возник значительно позднее самого человечества, а в последнее время, в особенности из-за обилия технических устройств, становится едва ли не тотальным. Цифровая коммуникация – это встреча людей друг с другом не напрямую, не наедине, а при посреднике – безличном, абстрактном, упорядоченном, передающем их импульсы друг к другу на свой лад. Без него они теперь живут как бы впотьмах.

Цифровое является в достаточной мере предопределённым, принципиально просчитываемым, более или менее прогнозируемым, управляемым, программируемым и доступным контролю. Академики и прочие, заправляющие информацией, любят иметь дело с кодированным как раз в силу его предсказуемости и безмерной расположенности к интерпретациям. Потому, в частности, среди исследователей современного русского искусства до сих пор так популярен концептуализм.

Оцифровывание, происходившее в человеческом обществе веками и продолжающееся в наши дни, – следствие и последствие страха и недоверия, которыми люди наделены по отношению друг к другу. Посредник выступает в их связях неким поручителем. Константы и гештальты – гаранты спокойствия, цифры – спонсоры стабильности, тогда как чувства – всегда источники неуверенности.

Одним из личных во сстаний против дигитального, реакцией человека на оцифровывание человеческих импульсов стал невроз. Или он просто представляет собой другой путь, не совпадающий с движением к цифровому. Ещё более верная, хоть и более запутанная тропа, удаляющая от цифрового, – умопомешательство. Может быть, и то, и другое – это шаги к перерождению человека в иное существо, что некоторые, конечно, знают лучше. Как сформулировал недавно один наш хорошо информированный собеседник: «Психические отклонения – это незавершённое становление чем-то другим, незаконченная трансформация. Здесь пути “назад” нет – нужно пройти через это и стать иным. Здоровье – это выход за пределы аппаратной машинерии к поэтическому статусу человека на Земле».

Среди прочих историй в этой связи можно вспомнить о Василиске Гнедове, близком к заумникам поэте-эгофутуристе, и о произошедшем с ним в первые месяцы после Октябрьского вооружённого переворота, в котором он принимал активное участие. Как свидетельствуют врачебные записи того времени, его поведение стало отличаться заметным непостоянством (говорил одно, делал другое), чудаче ствами, вспышками возбуждения, причём, успокоившись, он никак не мог это объяснить. Будучи избран народным судьёй, он стал проявлять странности в суде – иногда не отвечать на вопросы, уходить на время с заседания в процессе разбора дела. Начал утверждать, что он – «олимпиец», что «ему всё доступно», наконец, что для него настало «перерождение». С какого-то момента, как это зафиксировано в анамнезе, он бросил прежние занятия, «стал набрасывать рисунки цветными карандашами – смесь пятен и линий, в коих сам он улавливал особое содержание», а речь превратилась в бессвязную.

Другой попыткой восстания, уже коллективной, была поэтическая и живописная заумь начала XX века – неуклюжая и удалая громадина, не являющаяся ни кодом, ни посредником, действующая наобум. Заумное – явление не цифровой, а скорее, гуморально-механической природы, смесь лопнувшего тормоза с гайморитом первоклассника. Вообще лучшие техники авангарда и связанного с ним авангардизма – это преодоление цифрового, или, точнее, меры по его предотвращению: отказ от создания произведения, разрушение такового, случайное комбинирование и монтаж, ориентация на спонтанность, текучесть, мутность, непредсказуемость.

Поэт Бахтерев применял