Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

карьере или в богатстве, разбить оппонентов в публичной и научной полемике, переиграть в пропаганде, победить в борьбе с непогодой и болезнями, а также чтобы сколотить коалицию в политике или группировку в профессиональной среде. Ванейгем говорит: то, что мы имеем сейчас, – не жизнь, а выживание. Искусство борьбы – это печати на документах или пижамы на пациентах, это умные запоры на дверях, а также сами человеческие жилища и хранилища, продуманные как надёжные укрытия и укрепления, это наши навыки и умения, убеждения, произведения, свидетели, добродетели, святыни, гордыни, ценности и цены. Как утверждал Кант, «добродетель обозначает мужество и храбрость и, следовательно, предполагает врага». Мы дополним Канта: без неприятеля лишаются смысла достоинства, принципы, доказательства и обязательства.

Оно же, это искусство, – ещё и техника примирения сторон, складывающаяся из процедур, договорённостей, узаконений, денежных компенсаций. Собственно говоря, установления всевозможного рода, уложения и правила, дисциплина, суды и полиция и возникли среди нас поначалу как посредники-миротворцы и только затем как каратели. Маркс называл само государство таким посредником, которому люди отдают свою свободу, а Энгельс определял его как возникшее «из потребности держать в узде противоположность классов». Посредником является и бытовой Бог, образующийся, на самом деле, из стихии коммуникативных конструкций, даже чисто лингвистически. Его существование навязано той логикой высказывания, которая требует подтверждения, опоры на посредника, устранения недоверия, или просьбой о помощи, когда не к кому обратиться: «ей-богу», «бог знает кто», «вот тебе крест!», «боже мой!», «боже упаси!». Возникновение социального персонажа из одного лишь языка можно видеть в случае тыняновского подпоручика Киже, явившегося следствием ошибки, сдвига.

Основное в умном – умение разгадать противника, но также это умение сокрытия своего истинного, то есть мастерство притворства. Утаивание, ложные действия и камуфляж есть абсолютно необходимые техники в тактике сражения. Вот некоторые из хитростей, собранных римским полководцем и политиком Секстом Юлием Фронтином, и их легко приложить к любой сегодняшней повседневности: «Как скрыть свои планы», «Как скрыть или восполнить недостаток снаряжения», «Как скрыть свои неудачи», «Как ввести в обман осаждённых», «Как внушить убеждение, что осада будет длительной», «О притворном отступлении», «Как создать впечатление обилия того, в чём ощущается недостаток». А это уже китайские стратагемы, составлявшие древнее искусство жить и выживать: стратагема сокрытия цели («Обмануть императора, чтобы он переплыл море»), стратагема подставного лица («Взять взаймы нож, чтобы убить человека»), стратагема ложного манёвра («На востоке поднимать шум, на западе нападать»), стратагема мистификатора («Извлечь нечто из ничего»), стратагема нормального, скрывающего необычное («Для вида чинить деревянные мостки, втайне выступить в Чэньцан»), стратагема двуличия («Скрывать за улыбкой кинжал»), стратагема нового фасада («Позаимствовать труп, чтобы вернуть душу»).

Социалист Михаил Энгельгардт, автор «Прогресса как эволюции жестокости», определил цивилизацию как разрастание интеллектуального элемента и сокращение элемента эмоционального. Он сделал это вслед за Шарлем Летурно, рассматривавшим историю цивилизации как постепенную атрофию солидарности, братства, бескорыстия, сострадания и как эволюцию эгоизма, жадности и корыстолюбия. Цивилизация определяется развитием орудий, техники, приёма и является следствием войн, перенимая у тех их интеллектуальное оснащение. Она же есть совершенствование искусства лжи и лицемерия. «Чем же объяснить этот расцвет лицемерия, параллельный развитию культуры? – пишет Энгельгардт, – Понять нетрудно. Он был неизбежным последствием разлада между интеллектуальной сферой морали, областью теорий, принципов, отвлечённых учений и сферой эмоциональной, областью инстинктов, чувств, стремлений. По мере успехов умственного развития преуспевала и отвлечённая мораль».

В этом смысле человеческие речи и поступки, если их представить чуть упрощённо, взяв главное, есть стратагемы, военные хитрости. Своё искусство притворства люди сообщают словам или цифрам, которые сглаживают, сжимают или выпрямляют все оттенки. Но будучи отвлечёнными от чувств, эти наклейки, метки, этикетки и виньетки сами по себе склонны к их утаиванию, к демонстрации не истинного, а желаемого положения дел. В силу своей природы они очень расположены к привлечению интереса к самим себе, увлекают собственным саморазвитием, богатством образующихся сочетаний, своей эстетикой и возникающей вокруг неё художественной и научной жизнью, наконец, историей таковой жизни и её всевозможными трактовками, применяемыми, в конечном счёте, в качестве тех же орудий и оружия. Потому само использование того или иного языка – это тоже камуфляж.

В повседневной жизни, где прямое всё больше уступает косвенному и обтекаемому, логистика завоевания поумнее, чем на обычной войне, где враги всё же называются врагами. Люди величаются согражданами, товарищами, коллегами, единоверцами, и ставка здесь не столько на их недобрые желания или привычку обставить другого, сколько на людские солидарные чувства, исчезающие благодаря подобным стратагемам буквально на глазах. Мы бы назвали этот тип использования светлых порывов души стратагемой стамбульского чистильщика. По Стамбулу бродят чистильщики сапог и ботинок, ищущие клиентов. Им и вправду надо заработать. Завидев прогуливающегося приезжего, они со своим переносным ящичком умело оказываются на несколько шагов впереди него и, неспешно передвигаясь, неожиданно теряют одну из щёток для обуви. Воспитанному и приветливому иностранцу, разумеется, ничего не стоит поднять щётку и догнать чистильщика. В ответ благодарный работяга предлагает бесплатно потрудиться над обувью гостя. После серии вежливых отказов тот соглашается, радостный аякабы бояджи делает свою работу, а затем довольно настойчиво требует за неё деньги – причём заметно большие, чем это стоит при иных обстоятельствах. Стратагему чистильщика легко обнаружить во всех способах предлагаемого, навязываемого нам контакта, где эксплуатируются мечты людей о взаимопомощи, самоотвержении, единении, об общественной пользе. Умное овладевает солидарным, неразумным.

Оно раскладывает по сундукам и надёжно хранит – оружие, воинскую утварь и награбленное. Умное – это охранное предприятие, оберегающее накопленное за бастионами значений, светских речений, гештальтов, канона, апорий Зенона, религии, литературы, тюрем и прокуратуры, науки и средств массовой информации, порочащих сведений и диффамации, коллекционирования и искусствознания, формул, книжек, знаков препинания, банков, компьютеров, телескопов, игрушечных карликов и циклопов, журналов эротики и женских ножек… ну, сколько это продолжаться может?

Другой язык

Он не знал нюансов языка и говорил сразу: «О, я хотел бы видеть вас голой».

Илья Ильф

Мысль и речь не успевают за переживанием вдохновенного, поэтому они вторичны, а переживание, порыв, отношение первичны. Мысль и речь не только следуют за переживаниями и чувствами, отстают от них, но и являются их обоснованием, объяснением, оправданием, даже прикрытием. Симпатия и отвращение, попытки спрятаться от всех или сесть на трон, желание быть любимым или казаться сильным и страшным являются голыми телами, на которые надеты многие произносимые в обществе идеи и наблюдаемые формы социального.

Ребёнок, чтобы мама его приласкала, обязательно что-то придумывает. Мать тоже часто хитрит и даже сама начинает в это верить,