Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

собственный способ творческого возражения цифровому, выдумав преграды к фиксации единиц долговременного хранения. Он переделывал и переделывал одни и те же сочинения, выдавая новые и новые версии, существующие теперь как равноправные. Потому, наверное, академики совсем не любят о нём вспоминать.

Заумь нашего времени была, конечно, и ответом на зарождение новых обществ, располагавшихся на мощных китах цифровой культуры, – стандартизации массового потребления, усовершенствованных медиа, скоростном транспорте, унифицированном просвещении, всемирных идеологиях, мировых войнах и проч. Возможно, это один из последних выплесков человеческого, поэтического, настоящий луч света в тёмном царстве, где поэзия тоже стала частью сетки вещания. То практически единственное, что бросило громкий вызов всему цифровому порядку. Кому-то может показаться, что другим таким вызовом является «загадочная русская душа», но нет, у этой – всего лишь своя, особая цифра, иногда бунтующая против доминирующих систем счисления.

Из многочисленных вариантов цифровой коммуникации между людьми мы можем представить здесь несколько. Это то, чего все могли бы вдруг лишиться, наступи вокруг Царство Зауми. Это, разумеется, не типология, множества здесь отлично пересекаются.

Продажа или равноценный обмен. Вот очень распространённый вариант отношений между людьми, основанный на участии в коммуникации или в совместном действии не по соображениям творчества или взаимопомощи, а по основаниям взаимной выгоды или расчёта. Думается, что он, как и нижеследующие варианты, существовал не всегда, а с какого-то момента начал происходить при участии денег, облегчающих подсчёт числового баланса коммуникации. В свою очередь, аналогом зауми являются обнажённые отношения в таких их формах, как дружба, вражда, восхищение, неожиданно вставший пенис (перпендикуляр Терентьева) или настырное отковыривание ушной шелухи – вещах, не поддающихся никакому надёжному исчислению.

Выставленность, маскировка, дезинформация. Действие напоказ выступает как попытка предъявить соответствие эталону (разумеется, фальшивое), как нечто, намеренное собой заинтересовать и потом извлечь из этого желаемый результат, то есть как коммерческое по своей сути предложение. Демонстрирование работает через клише, а клише, стандарт, знак – это и есть цифра. В зауми же, как написал кто-то из поэтов, сфальшивить невозможно – она этого не прощает. Примерно так же нельзя солгать в своих чувствах зверю. Эстетическая сторона заумного или беспредметного неопровержимо вторична, сколько бы не пытались ею произвести подмену того, что заумь сообщает зрителю и читателю. И клише, эталона тут нет. Попытки их выработать приводят к быстрому исчезновению всего, что старуха выпросила у золотой рыбки.

Человек абстрагированный. Домашние или государственные классификации людей, объединения их в группы, разделяемые по характеру отношения к ним, приводят к коммуникации с обобщёнными типами, а не с живыми людьми. И к соответствующим опасениям, симпатиям, запросам или надеждам. Грубый пример принятого в обществе кластерного анализа – максима «кто не с нами, тот против нас», применяемая в войне и в политике. Мы приводим её для лучшего понимания цифровой природы такого варианта коммуникации. А заумь ничего не обобщает, никого не делит на типы, сама типичной не является и не подвержена абстрагирующему воздействию, разве что в опусах самонадеянного учёного. Весьма трудно или даже невозможно дать адекватное определение как зауми, так и не-зауми (или тем более полу-зауми). Заумь запросто может и не быть самой собой.

Письменная коммуникация. Распространение письменного общения взамен устного, даже сохраняя личный уровень сообщений, приводит к уничтожению значительной части той семантики, которая передаётся только аналоговым путём – через мимику, дыхание, жесты и кровоподтёки. Принципиальная разница между, скажем, «я хочу тебя» и «я хочу тебя», прекрасно ощущаемая на слух заинтересованной женщиной, в письме, в особенности транслируемом при помощи устройств, нейтрализуется или требует дополнительных вопросов и уточнений, введения добавочных кодов, чему могут препятствовать те или иные регламенты. Склонность зауми к именно звуковым (или цветовым) формам высказывания снова убеждает в её всегдашнем революционном и предельно архаичном настрое.

Но прежде всего таким цифровым посредником выступает сам язык, становящийся зачастую и сомнительным поводырём, и недобросовестным секундантом, и жестокой властной силой. Но язык является также помощником в коллективном труде и боевых действиях, из-за чего он, по некоторым теориям, и возник. Заумники же, как писал советский критик Сергей Малахов, «пришли к отрицанию языка вообще, ибо языком мы считаем не всякое производство звуков, а определённое, подчиняющееся известным законам, всецело исходящим из одного, говорящего, что язык есть прежде всего средство общения. Именно этому основному закону изменили заумники, когда уничтожили смысл своего языка, уничтожив тем самым и язык как таковой». Будучи сугубо индивидуальным средством выражения, не способным, что признавали и сами поэты, к поддержанию полноценной коммуникации, то есть, главным образом, её логистического аспекта, заумь вряд ли могла бы стать альтернативой языку, особенно в его делах на благо войны, цивилизации и культуры.

Заумь – это взгляд из окна вагона на удаляющийся перрон, где одиноко стоит и продолжает махать платочком любимая.

И с гармоникой-четырёхрядкою,

В сапогах, в манишке колесом,

Пляшет дьявол, старый друг порядка,

С отвращением землёй несом.

И насмешливо потупив взоры

На оранжевые сапоги,

Стихотворные идут танцоры,

Человеческие враги.

И красавцы-черти на машинах,

На шарах, кивая с высоты,

Расточают молодым мужчинам

Розовые тихие цветы.

И бесстрашный мир глядит назад

И свистит, скользя и уплывая

По лиловому асфальту в ад,

В преисподнюю шутя вливаясь.

Про военных и охранников

Но ни слова о зауми. Слова наши будут не о ней, а о том, что относится обыкновенно к категории умного. Умное – это самое необходимое в военных действиях, но этим предназначение умного, по сути, и исчерпывается. Ум более нигде не нужен, кроме как в противостоянии. Он и возник в драке или в её предчувствии, возвысившись над силой и скоростью. В единении и в любви ум и разум легко докажут свою бесполезность. Примерно как говорил Малевич: «Художнику разум нужен только для домашнего обихода, а он употребляет его в картину. Обезьяна нанизывала очки на хвост и нюхала». Разум – это отъединение и наблюдение с расстояния. В стоянии же одного против другого он обретает свою полную стихию и права. Соперничество, состязание, борьба редко обходятся без мыслей о дальнейших шагах, без поиска причин поражения или хитроумных уловок. Но в большинстве человеческих дел разъединение тоже неявно присутствует, и когда нельзя вытащить кулак, умствование ещё более незаменимо.

Сенека сказал: «А ведь жить, Луцилий, значит нести военную службу». А Марк Аврелий добавил: «Искусство жить похоже скорее на искусство борьбы, чем танца». Оба вели речь о приёмах, к которым прибегают, чтобы одолеть невежество и бедность, правду и ложь, выгадать в экономии, одержать верх в