Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

Социальное поведение – это прежде всего умение не выказывать, ограничивать, переформулировать или перенаправлять свои изначальные намерения и желания.

Убеждения, как и вера, возникают не вследствие логического рассуждения. Поэтому искать «разумные» основания во многих взглядах бессмысленно.

Эмоция, вызванная общением с другим человеком, является новым конкретным опытом, который может сместить точку зрения на реальность.

В пользу того, что мы имеем здесь дело лишь с покровами для чувств, говорит известная ситуация, когда требования, предъявляемые к другим, никак не применяются к самому себе. Или, к примеру, ещё более распространённая – когда оппонент, сражённый логическими аргументами, силится всё-таки найти новые поводы для возражений.

Всё особенно хорошо видно на примерах состояний, вызванных усталостью, головной болью, вообще взбунтовавшейся физиологией. Например, переживание беспредметной тревоги, вызванное алкоголем или любым другим отравлением желудка, нередко влечёт за собой чувство опасности, ожидание внезапного нападения, преобразующиеся в мыслительную конструкцию, их обосновывающую, и в интерпретацию конкретных событий как выстроенных тебе во вред.

Когда человек встревожен чем-то конкретным или просто не в духе, он может обращать своё раздражение на любые вещи и людей, находить вымышленные поводы и убеждённо развивать их, разрабатывать, детализировать, находить для всего полновесные основания, строить теории.

Иерархическая модель отношений, которой вроде бы больше подходит армейская или полицейская униформа, может рядиться в абсолютно любые одежды – христианства, ислама, социализма, искусства, прав человека. Бизнес в этом смысле даже человечнее – он почти не скрывает, что руководствуется правом сильного и наглого.

С этой точки зрения нетрудно понять происхождение феномена, который именуют абсурдом. Что-то кажется абсурдным чаще всего тогда, когда подлинное чувственное в нём плохо прикрыто маскирующим его рациональным и вступает с ним в заметное противоречие.

Бывает наоборот, что согласие между чувственным и логическим столь велико, как это случается у действительных гениев, у простаков или у законченных циников, что в обществе, привыкшем ко лжи, именно это и кажется абсурдным и неприемлемым.

Ванейгем пишет в своей истории сюрреализма: «Ведь и вправду складывается впечатление, что сюрреализм – это прежде всего система, посредством которой Бретон пытается объективно обосновать свои субъективные предпочтения, вкусы и пристрастия». Но здесь надо ещё добавить, что сам сюрреализм и есть учение об этом приоритете субъективного, тёмного, интимного, нерационального, поэтического в человеке и о фальшивости всего, что он пытается делать разумного и целесообразного.

Вальтер Беньямин, сблизившийся в 1930-е годы с немецкими коммунистами, публикует работы, которые созвучны их партийным интересам. Однако, как видно из его переписки с Шолемом, он это делает больше из желания сбежать от мира буржуа.

В обоснование своего права занимать жизненное пространство следующие поколения настаивают на технологических и прочих новшествах. Чтобы заработать и удержаться на рынке, предприимчивые люди их изобретают и внедряют. Те и другие убеждают нас, что надо идти в ногу со временем.

У разных политических партий в современном государстве совершенно одна сущность.

Сходные вещи часто живут под различными названиями, а разные – под одинаковыми. Под именем футуризма, например, появлялись как анархические и архаистские тенденции в новых течениях искусства, так и государственнические и модернистские.

А это значит, что всё устроено не так, как кажется. Или кажется не так, как на самом деле устроено. Или устроено, как и кажется, но всё равно всё не так.

А это значит, что издатель Иванов, например, любит заниматься изданием умных, а также заведомо глупых книг, чтобы быть не только состоятельным господином, но ещё популярной и влиятельной персоной в определённых кругах. И много-много пиздеть.

А это значит, что милиционер Петров, бросивший свою работу сыщика и с увлечением взявшийся за исследование биографий поэтов Серебряного века, просто мечтал перенестись во времена извозчиков, корсетов и запотевших графинчиков с водочкой. Впрочем, он здесь возник вообще из-за Иванова.

Это значит, что художник Виленский, получивший известность левого политического активиста, просто хочет таким образом делать карьеру. Он, правда, этого и не скрывает.

Это значит, что филолог Гортензия, как и многие другие филологи, сочиняет научные труды и проводит научные конференции не потому, что действительно считает важными те или иные темы, а прежде всего потому, что хочет чувствовать себя нужной, любит быть для других наставницей, покровительницей, благодетельницей, мамой. Ещё, конечно, авторитетной и равной прочим фигурой. И бежит, бежит от одиночества.

Это значит, что бывший издатель и книготорговец Сергей Кудрявцев пишет теперь книги и гниги для того, чтобы предстать в ипостаси писателя. Она куда как убедительнее, чем роль машины, печатающей то, что сочиняют другие. Его откровенно затрахало то, что его никто не ценит, а иногда не слышит даже собственная жена. А дочь и подавно. Но неужели он тоже хочет восседать, как все эти, в президиуме?

Что скрывает, таит в себе поэт Александр Бренер? Сочиняет страстные, ироничные, гневные, оскорбительные строки, чтобы прикоснуться к тем, кто ему дорог? Суёт в руки другим свои какашки, чтобы те ощутили тепло его тела? А может быть, он возомнил себя беспощадным судьёй? Или на самом деле не хочет отделять слова и поступки от желаний и полагает, что поэзия способна преобразить жизнь?

Это вовсе не значит, что все, о ком у нас шла речь, обязательно расчётливы или лицемерны в том, что взялись делать, не надо упрощать или огрублять нашу замечательную мысль. Одеяния, в которые облачаются человеческие влечения, чувства и жесты, – это своего рода язык. Другой язык, стоящий над прочими языками, – могущественный, таинственный, многозначный. Язык, рождаемый органически, и, в сущности, всемирный. В современных обществах принято, что на этом языке говорят все, а потому любые прямо высказанные слова и чувства оказываются под подозрением.

Тайные пороки академиков

Лемюэлю Гулливеру

Средь нас свой век влачит благочестивых секта.

Их речь не так ясна, навроде диалекта.

Их письмена сложны, страшны своим размером.

Им старики важны, как старцы староверам.

Они живут в большом согласье с куцым богом,

Есть пламень веры в их убежище убогом.

Но жаждут верх держать в делах с единоверцами

И тайны до поры хранят они за дверцами.

Поэзии сосуд для них что ваша соска,

Порою как кальян, а то – как папироска.

Их к рукописям вкус таит свои причины:

Они лелеют тлен и привкус мертвечины.

Пред ними не душа, а лишь одно надгробие.

В нём тщится умный муж её узреть подобие.

За веком и венком поэта скрыта тушка,

В их книгах – всё она, надёжная клетушка!

Им,