Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин

как мы видим, он и играл во внутрисемейных делах роль, так сказать «определяющую и решающую». Даже Гельбиг, рекомендующийся большим знатоком «случайных людей», бессилен нам чем-либо помочь – на сей раз не нашлось у него какого-нибудь «саксонца», у которого наготове масса любопытных сведений. Наоборот, Гельбиг умудрится даже переврать год смерти Ивана Григорьевича, полагая, будто тот «жил ещё в 1794 году».

Характерной для тех времён собственной большой семьи у Ивана не получится: восьмилетний брак детей не дал. После смерти «папиньки» его братья впервые разделят имения между собою. Приволжские вотчины были разделены на две части: та, что с центром в селе Новодевичьем, досталась Фёдору Григорьевичу, а вторая, с центром в селе Усолье, – Владимиру Григорьевичу. Вотчины в Центральной России – Орлову-Чесменскому.

Разделят без каких-либо распрей. И выделят 1500 душ крепостных и вдове старшего брата. Она, кстати, мужа, похороненного в фамильном склепе Орловых в подмосковном селе Отрада, переживёт надолго – на 43 года.

А пока – корабли плывут по Волге, от города к городу. Тридцать два дня продлится путешествие «целого дома». К счастью, на этот раз ничем вроде «дела Мировича» поездка не омрачена и не приходится волноваться, что, захватив с собою таких верных своих защитников, как Орловы, самодержица «оголила» столицу.

После Симбирска Екатерина отправилась в Петербург – уже посуху. Григорий Орлов вместе с членами Канцелярии опекунства иностранных дел посланы в Саратов по делам немецких колоний в Поволжье. Учёный брат его Владимир, вспоминая пленившую его Элисабет Штакельберг, продолжит спускаться вниз по Волге – до самой Астрахани, чтобы продолжить начатый по велению монархини дневник с детальным описанием волжских земель и их коммерческих потребностей, наблюдениями за течением рек и направлением прорытых каналов.

Галера «Тверь» вернётся в Казань в соответствии с распоряжением императрицы: «Буде не можно безвредно до Петербурга довезти построенныя для нашего плавания по Волге суда, то повелеваем адмиралтейской коллегии оныя перевести до Казани, и тамо по своему разсуждению или переделав употреблять для своих перевозок по Волге реке, или вытаща в удобном месте на берег под сараем хранить». И её будут там хранить (как велит Александр I, «не переменяя того вида, какой она имела во время Высочайшего путешествия»).

А вот собственное судно Григория Григорьевича «Севостьяновка», извините за каламбур, канет в воды Леты: что с ним стало, мы не знаем.

В 1888 году для хранения екатерининской галеры построят специальный деревянный павильон. Переживёт она и Октябрьскую революцию, но в 1956-м вследствие детской шалости с огнём павильон сгорит, повторив судьбу дворца в Вознесенском. Так что от «Твери» останется только её модель в Национальном музее Татарстана. От «Севастьяновки» же не останется и этого…

«Sic transit gloria mundi». Так проходит слава мирская.

Впрочем, это от судна следа не сыщешь. А след его владельца, как и других Орловых, отчётливо виден в истории страны.

Глава XIV. В которой на глазах Санкт-Петербурга «римлянин» Орлов борется с «турком» Орловым на поросшей травою Дворцовой площади, и оба выигрывают кое-что ценнее любых бриллиантов

…В половине пятого часа пополудни от Адмиралтейства дали залп три пушки. Снова облака порохового дыма поплыли к «Невской першпективе» и Зимнему дворцу. Снова – потому что это был уже «третий звонок», возвещавший о начале зрелища. Первый раздался в два часа и адресован был участникам действа: пора готовиться, переодеваться в шатрах у Летнего дворца. Второй прозвучал полчаса назад: зрителей созывали рассаживаться по местам.

Так 27 июня 1766 года в Санкт-Петербурге начинался первый в России «карусель».

Сразу оговоримся: здесь нет опечатки, слово употреблялось именно в мужском роде. Не только это слово изменится в процессе становления русского литературного языка. Например, для людей XVIII века «портфель» был не «он», а «она» – «сафьянная портфель». Что до «каруселя», то даже написание его имело разночтения. Первая российская газета «Санкт-Петербургские ведомости», учреждённая когда-то Петром Великим, полагала, что писать следует – «каРРусель».

В конце концов, само понятие только-только заимствовали. Его по-петровски завезли из Европы, где такое развлечение прижилось давно. Карусель был (остановимся на этом варианте) подражанием средневековым рыцарским турнирам и состоял в конных состязаниях с применением оружия по манекенам. При этом он имел черты карнавала: участники непременно переодевались в костюмы более ранних веков или иных земель и культур.

Ориентировались на французские рисунки, хранившиеся в эстампном кабинете, созданном для обучения цесаревича. И на богатый опыт обер-шталмейстера князя Петра Ивановича Репнина, видывавшего подобные развлечения в Вене и Мадриде. Его и назначили директором каруселя.

Идея вообще-то родилась ещё два года назад. 1764-й был омрачён «делом Мировича» и гибелью русской «Железной маски» – Ивана Антоновича. Требовалось чем-то отвлечь жителей столицы, по которой ходили глухие слухи об очередном убийстве «законного правителя». Почему бы и не «каруселем»?

Ещё весной Екатерина II «повелеть соизволила быть публичному каруселю будущего июля в резиденции своей в Санкт-Петербурге. Теперь стараются о приготовлении к сему великолепному празднику; а в каком порядке все сие происходить должно, о том в печатном плане каруселя обстоятельно объявлено». Однако то лето в столице решительно не задалось. «Красных», жарких дней вроде тех, в которые произошёл переворот 1762-го, не дождались. Итальянский путешественник и авантюрист Казанова (с ним мы ещё встретимся на страницах этой книги) писал: «Всю империю оповестили о великолепном празднестве… и князи, графы, бароны начали уже съезжаться из самых дальних городов, взяв лучших коней… Погожий день без дождя, ветра или нависших туч – редкое для Петербурга явление. В Италии мы ждём всегда хорошей погоды, в России – дурной. (…) За весь 1765 год в России не выдалось ни одного погожего дня. Витязи провели зиму в Петербурге, а у кого на то денег недостало, воротился домой».

Зрелище перенесли на следующее лето.

…По «второму звонку» зрители, глотая горький дым, стали рассаживаться. Для них на Дворцовой площади, которая в то время представляла травянистую лужайку, был по проекту Антонио Ринальди выстроен временный деревянный амфитеатр на несколько тысяч зрителей, пятиярусный, прямоугольный со скруглёнными углами, с отдельными ложами для императрицы, наследника Павла Петровича и для двенадцати судей, которым предстояло определить победителей соревнований. От арены амфитеатр был отделён барьером, который художники Гавриил Козлов и Пьетро Градицци расписали гирляндами, воинскими доспехами, львиными головами. Как говорится, «занимайте места согласно купленным билетам». Но нет, билеты покупать не приходилось – их раздавали желающим бесплатно и вне зависимости от сословной принадлежности, действовал лишь «дресс-код»: следовало быть прилично одетым. Хотя, если задуматься, это тоже служило определённым ограничением…

Те, кто успел, рассаживались в амфитеатре. Другие смогли отчасти