Батя одного хулигана - Алёна Амурская

дети так не одевались и так себя не вели. На этом подростке была слишком легкая, откровенно потрепанная и застиранная осенняя куртка, которая к тому же была ему велика размера на два - рукава свисали почти до кончиков пальцев. Потертые джинсы, промокшие снизу кроссовки сомнительного качества...

Он стоял неподвижно, как нахохлившийся воробей, и неотрывно смотрел на школьные двери, словно высчитывал кого-то конкретного в потоке выходящих детей. А потом мальчишка чуть повернул голову, спасаясь от порыва ледяного ветра, и уличный свет выхватил его лицо.

У меня внутри всё болезненно сжалось, потому что всю левую щеку подростка уродовал жутковатый бугристый шрам от старого тяжелого ожога. Кожа там была стянута и неестественно блестела.

Кто же это такой и кого он так терпеливо ждет..?

Мои мысли вдруг заметались, лихорадочно цепляясь за детали. Этот затравленный, колючий взгляд исподлобья, стоптанные кроссовки, куртка явно с чужого плеча... Мальчишка до боли напоминал беспризорника, сбежавшего из детского дома. А ведь Рома как раз детдомовский! И он жутко переживал за своего друга, который остался там, во власти ненавистной директрисы.

Но главное - этот страшный шрам. Ожог.

В памяти яркой вспышкой пронеслись недавние слова Ромки, сказанные в полутемном старом классе:«Вы похожи на Феникса. Он всегда выживает, даже если его сожгли».

Пазл в голове сложился с оглушительным щелчком. Феникс - мифическая птица, возрождающаяся из пепла. Какое еще прозвище могли дать в детдоме парню с обожженным лицом? Никаких совпадений быть не могло. Промерзший чужой подросток со шрамом от ожога, сбежавший из детдома, чтобы подежурить у ворот нашей школы в такую погоду и напряженно высматривать кого-то среди учеников...

Это был он! Тот самый друг Ромы по прозвищу Феникс. Мальчик, чьи сломанные часы младший Гаранин до сих пор таскал в кармане, как самую великую драгоценность в мире. Я была в этом почти уверена.

В этот момент тяжелые дубовые двери за моей спиной со скрипом открылись, и на крыльцо вышел Рома.

Как обычно, он покидал школу одним из последних, словно намеренно оттягивал момент возвращения домой или просто избегал шумной толпы одноклассников. Вид у него был привычно угрюмый и нахохлившийся. Лямка тяжелого рюкзака небрежно болталась на одном плече, темная челка падала на глаза, а руки были глубоко засунуты в карманы куртки. Типичный маленький волчонок, готовый в любую секунду оскалиться на весь мир.

Рома сделал пару шагов вниз по ступенькам, рассеянным пинком отправил в полет какой-то мокрый каштан и вдруг замер как вкопанный.

Его взгляд сфокусировался на фигуре за чугунной оградой.

Я стояла чуть в стороне и могла видеть его лицо так ясно, словно он был под светом софитов. То, что отразилось в глазах этого вечно закрытого колючего мальчишки, поразило меня до глубины души. В первую долю секунды его лицо озарилось такой ослепительной искренней радостью, что он показался мне обычным благополучным ребенком. Он даже подался вперед, приоткрыв рот, словно собирался радостно крикнуть.

Но эта яркая эмоция прожила ровно мгновение.

На смену детской радости тут же пришла острая паническая тревога, и радость стерло с его лица, словно мел с доски. Рома порывисто дернулся к забору, сделал один быстрый шаг и тут же, словно наткнувшись на невидимую стену, резко затормозил.

Его плечи сжались. Он затравленно, с каким-то животным страхом оглянулся на светящиеся окна школы. Я видела, как лихорадочно бегают его глаза, сканируя двор, крыльцо, фасад здания.

Он явно боялся, что его друга увидят взрослые. Я, другие учителя, вездесущая охрана или вечно недовольная и очень бдительная завуч Шипицына, которая терпеть не могла «посторонний элемент» на территории престижного заведения.

Рома не мог не понимать, чем это обернется для беглого детдомовца в грязной куртке. В лучшем случае его с криками и угрозами прогонят прочь, как бродячую собаку. В худшем - охранник нажмет тревожную кнопку, вызовет полицию и опеку, и тогда для белого детдомовца начнется настоящий ад с протоколами и наказаниями в ненавистном учреждении.

Тем временем беспризорник просто стоял под дождем. Заметив, что Рома его увидел, он посмотрел на него и по-взрослому сдержанно кивнул. В этом коротком безмолвном послании читался удивительно простой и трогательный смысл: «Я здесь. Я пришел просто проверить, как ты тут справляешься в своей новой мажорной жизни, мелкий».

Никаких объятий или криков. Только суровый молчаливый контакт двух мальчишек, слишком рано узнавших изнанку жизни.

Я стояла, замерев, и чувствовала, как у меня самой щемит сердце от этой сцены.

Рому буквально разрывало на части, и это было видно по его напряженной до предела позе и сжатым кулакам. Его неудержимо тянуло туда - к единственному близкому другу из прошлого, который подарил ему те сломанные часы. И одновременно его парализовывал страх навлечь на него беду.

В этот момент во мне проснулась не строгая столичная учительница Ангелина Андреевна, обязанная блюсти устав и порядок, а просто Лина. Обычная женщина и мать, которая не могла спокойно смотреть на то, как страдает ребенок.

Я приняла решение за долю секунды.

- Рома, - окликнула я его негромко, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально мягко и обыденно, без командирских ноток.

Сын директора вздрогнул всем телом, словно его ударили хлыстом, и резко обернулся ко мне, заслоняя собой вид на забор. В его серых глазах плескался чистый ужас, пока я спускалась с крыльца, а потом направилась прямо к ним, к чугунным прутьям школьной ограды.

Феликс по ту сторону забора замер, мигом вычислив во мне человека явно из администрации школы. Для детдомовца в бегах любой такой взрослый - это ходячая сирена и угроза. Его щуплое тело напряглось, готовое в любую секунду сорваться с места.

- Стой, я только... - попыталась я мягко остановить его, приподняв пустые ладони.

Но куда там. Сработал обычный рефлекс беспризорника - убегать при малейшей опасности.

Мальчишка дернулся и резко развернулся, чтобы спастись в темном переулке за гаражами. Но он слишком торопился. Асфальт был глянцево-скользким от моросящего дождя, покрытым слоем раскисших листьев. К тому же его врожденная или приобретенная хромота сыграла с ним злую шутку, и слабая нога просто не выдержала такого