Батя одного хулигана - Алёна Амурская

Кроссовок соскользнул с мокрого бордюра, а затем лодыжка неестественно подвернулась с мерзким чавкающим звуком, который, казалось, я услышала даже сквозь шум ветра.

Феликс рухнул на асфальт, как подкошенный, издав глухое сдавленное рычание загнанного звереныша сквозь стиснутые зубы. Он свернулся в комок, судорожно схватившись за поврежденную ногу, потом тут же попытался вскочить, уползти и скрыться, но стоило ему опереться на подвернутую стопу, как лицо его исказила гримаса невыносимой боли, и он снова осел на мокрую землю.

- Феникс! - душераздирающе отчаянный детский крик разорвал тишину школьного двора.

Рома мгновенно забыл обо всех своих страхах, конспирации и правилах.

Он сорвался с места и пулей рванул к забору, протискиваясь в приоткрытую калитку и сбрасывая на ходу рюкзак, чтобы быстрее оказаться рядом с упавшим другом.

Я бросилась следом за ними, не разбирая дороги и не обращая внимания на глубокие лужи, в которые попадали мои туфли.

В голове молниеносно проносились варианты действий.

Гаранина в школе нет. Этого жесткого, непререкаемого мужчины, который одним своим ледяным тоном мог бы разрулить любую ситуацию и взять ответственность на себя, сейчас просто не было рядом. Никто не отдаст приказ. Никто не скажет, как правильно поступить.

Я здесь главная. И выбор только за мной.

Инструкция, устав школы и должностные обязанности требовали от меня немедленно сообщить о постороннем травмированном подростке на территории школы на пост охраны, вызвать дежурного администратора - то есть Шипицыну, - и позвонить в скорую. А дальше завертится бездушная бюрократическая машина: полиция, акты, выяснение личности и неизбежное, позорное возвращение беглого детдомовца обратно в тот ад, из которого он сбежал.

Я посмотрела на этих двоих и поняла: к черту инструкции. К черту Шипицыну с ее протоколами. Сначала надо просто поговорить с этими двумя несчастными детьми, а там посмотрим.

Услышав мои торопливые шаги, Рома мгновенно вскинулся. Он упал на колени прямо в грязную лужу перед мальчишкой и раскинул руки в стороны, загораживая друга своим маленьким телом, как настоящий дикий зверек, защищающий свою стаю. За его спиной Феникс, белый как мел, с испариной на лбу, глухо шипел от боли, предпринимая жалкие попытки отползти подальше от меня на одних руках, и волочил за собой травмированную ногу.

По бледным щекам Ромы потекли злые отчаянные слезы, смешиваясь с каплями дождя.

- Не трогайте его! - заорал он мне в лицо сорванным голосом, в котором звенела настоящая истерика. - Не смейте! Мы уйдем! Мы сейчас же уйдем, только не зовите ментов!

Глава 20. Феникс по имени Феликс

Глава 20. Феникс по имени Феликс

Я судорожно сглотнула тугой ком, вставший поперек горла от этого полного отчаяния детского крика.

Затем, вместо того чтобы нависать над перепуганными мальчишками грозной фигурой школьного правосудия, сыпать угрозами и читать нотации из устава, осторожно присела перед ними на корточки.

Подол моего светлого пальто опасно мазнул по краю грязной лужи с бензиновыми разводами, но мне было совершенно плевать на химчистку. Главное, что теперь я не давила на них авторитетом сверху вниз, а оказалась с ними на одном уровне - глаза в глаза.

- Рома, - спокойно позвала я, глядя прямо в бледное лицо мальчика. - Рома, посмотри на меня.

Он дернулся, хватая ртом холодный воздух, как выброшенная на берег рыба, но всё-таки заставил себя поднять голову. Его серые, так болезненно похожие на отцовские, глаза встретились с моими. В них плескался затравленный животный страх. Он ждал удара. Был явно уверен, что я прямо сейчас достану телефон и наберу номер дежурного.

- Никого мы звать не будем, - отчеканила я, чтобы смысл моих слов дошел до него сквозь пелену паники. - Слышишь меня? Никакой охраны. Никакой полиции. Никакой Марианны Григорьевны. Я просто хочу помочь. Ты же видишь, ему больно.

Очень плавно и медленно, чтобы не спровоцировать резкую реакцию, я протянула руку, и мои пальцы легли на напряженное дрожащее плечо Ромы. Я легонько, но настойчиво потянула его в сторону, отодвигая от упавшего друга.

Это был переломный момент. Я буквально кожей чувствовала, как в его голове прямо сейчас со скрипом вращаются шестеренки, пока он лихорадочно взвешивает все «за» и «против». В его искореженной картине мира взрослым верить было категорически нельзя. Взрослые - это те, кто предают, отправляют в детдом, наказывают, читают нотации и отнимают важные для него вещи под лозунгом ерунды.

Но по мере того, как он смотрел на меня, я видела в его глазах вспыхнувшее осознание.

Он вспомнил.

Вспомнил ту стычку с третьеклассниками, когда я разогнала хулиганов, но не стала отчитывать его. Вспомнил, как я забрала те старые разбитые часы - единственную ниточку, связывающую его с Фениксом, - и не отдала их его отцу со словами «посмотрите, что за дрянь таскает ваш сын». Я сама их починила. Своими руками зашила старый кожаный ремешок, заставила мастера смазать механизм, чтобы они снова затикали, и вернула их ему. Не выставив его при этом виноватым перед Гараниным.

Я словно читала по его лицу: раз эта странная учительница не выбросила подарок Феникса, значит, не предаст и его самого.

Рома по-детски шумно всхлипнул, и его напряженные плечи вдруг как-то разом осели, словно из них выпустили воздух. Он все еще напряженно, почти не мигая, следил за каждым моим движением, готовый в любую секунду снова броситься на защиту, но свои маленькие кулаки опустил. А значит, принял решение - выдать мне кредит доверия.

Он медленно отступил в сторону, пропуская меня к старшему другу.

Я пододвинулась ближе к Феликсу. Мальчишка инстинктивно дернулся назад, пытаясь вжаться в мокрый бордюр. Он смотрел на меня из-под намокшей челки с такой жуткой загнанной злобой, что мне стало не по себе. Как волчонок, попавший в капкан. Но сил сопротивляться, ползти или отбиваться у него уже физически не было. Боль слишком сковывала его.

- Тихо, тихо, герой, не дергайся, - пробормотала я миролюбивым тоном, игнорируя его враждебный взгляд, и осторожно потянулась к его ноге.