Батя одного хулигана - Алёна Амурская

Рома. Кажется, что вся колючесть и враждебность к миру вдруг осыпалась с него в этот момент, как старая штукатурка. Он посмотрел на Сашу с такой благодарностью, что у меня защипало в глазах, и в эту самую секунду их странная школьная дружба сделала какой-то огромный и бесповоротный шаг вперед.

- Давай ему поможем, - тихо сказал Рома, подходя к Феликсу с другой стороны. И они вместе - маленький насупленный сын директора и моя светлая домашняя дочка, - подставили плечи старшему подростку, чтобы помочь ему доковылять из ванной в гостиную.

Пока мальчишки устраивались, я быстро нашла в шкафу свою старую, но чистую безразмерную футболку серого цвета и спортивные штаны на резинке.

- Переодевайся, Феликс. А то твое всё мокрое хоть выжимай, - я положила вещи на подлокотник и ушла на кухню, давая ему возможность переодеться без смущения.

Через десять минут мы все сидели на диване там же, в гостиной. Я укутала переодетого Феликса в свой самый теплый шерстяной плед, и мальчишки устроились прямо на диване, поджав ноги, с глубокими тарелками на коленях. Я налила им горячего куриного супа с домашней лапшой и нарезала свежий хлеб. Рядом на журнальном столике дымились большие кружки со сладким черным чаем.

Феликс ел так, что на это было больно смотреть. Он старался держать лицо и есть аккуратно, но голод брал свое. Так что горячий бульон он глотал почти не жуя, обжигаясь и торопливо откусывая огромные куски хлеба, словно боялся, что тарелку могут в любую секунду отобрать. Рома ел гораздо спокойнее, но постоянно бросал на друга быстрые контролирующие взгляды - всё ли с ним в порядке.

Когда тарелки наконец опустели и звон ложек стих, в комнате повисла тишина. Но это уже была не та враждебная, искрящая страхом тишина, что во дворе школы. Мальчишки согрелись, наелись и, кажется, окончательно поверили, что здесь им ничего не угрожает. По крайней мере, прямо сейчас.

Я убрала пустую посуду, вернулась в гостиную и села в кресло напротив дивана. Обхватила ладонями свою кружку с чаем и посмотрела прямо на детдомовца.

- А теперь, Феликс, рассказывай, - произнесла я мягко, но предельно прямо, без возможности уйти от ответа. - Зачем ты сбежал? И куда ты шел в таком виде по такому холоду?

Феликс глубже зарылся в плед, опустив глаза, и упрямо сжал губы. Его шрам в полумраке комнаты казался еще более резким. Он молчал долго, целую минуту, лишь нервно ковыряя край пледа пальцем с наклеенным пластырем-динозавром.

Я не торопила его. И Рома сидел рядом вместе с Сашей, напряженно притихнув.

И вдруг Феликс сломался под нашими взглядами. Он заговорил глухим, сиплым, каким-то очень взрослым голосом, глядя в одну точку на ковре.

- Я не мог там больше оставаться, - выдавил он, и каждое слово давалось ему с трудом. - После того, как Ромку забрали, стало совсем хреново. Директриса... она всем говорит, что я конченый, и мне только в колонию дорога. Она специально меня гнобила. Запирала в изоляторе за любую мелочь, старшакам разрешала меня прессовать... Я терпел. Но вчера... - он судорожно сглотнул. - Я нашел бумажку. В архиве, в кабинете медсестры. Я там полы мыл за наказание. Там было мое старое дело, и в нем написано, что когда мой дом в поселке сгорел, и родители того... погибли... там оставалась сестра моей бабки. Тетка какая-то дальняя. Она живет в соседнем районе. Она меня не забрала тогда, может, не знала просто! Я адрес переписал.

Он полез в карман спортивных штанов и вытащил оттуда измятый, влажный клочок бумаги в клеточку.

- Я сбежал ночью. Хотел добраться до этого поселка, найти ее. Вдруг она меня заберет? Я же много не ем, я помогать могу, всё по хозяйству умею... А к школе пришел, потому что... - он посмотрел на Рому и вдруг слабо, криво улыбнулся. - Попрощаться хотел. Мелкий же тут совсем один остался, со своим строгим батей. Думал, посмотрю издалека, как он тут мажорит, и пойду на электричку. Последняя в десять вечера отходит. Доехал бы как-нибудь.

У меня волосы встали дыбом.

Я представила себе эту картину предельно ясно. Десятилетний, измученный, хромой подросток в легкой курточке. Ночь. Осенний ледяной дождь. Железнодорожная станция, где полно пьяных, бомжей и маргиналов. Он собирался ехать неизвестно куда, на перекладных электричках, в глухой поселок, искать мифическую тетку, которая, скорее всего, знать о нем не желает. Это был даже не риск, а верная смерть от переохлаждения в какой-нибудь канаве, или, что еще страшнее, он бы стал легкой добычей для криминала.

- Ни на какую электричку ты не пойдешь, - отрезала я твердо, обрывая его сбивчивую речь. Мой голос прозвучал так безапелляционно, что оба мальчика вздрогнули. - С такой ногой ты даже до станции не дойдешь, Феликс. Упадешь на первом же перекрестке.

- Но мне нельзя возвращаться! - с паникой вскинулся он, пытаясь отбросить плед. - Она меня убьет там! Она меня в психушку упечь обещала, если я сбегу!

- Ты никуда не возвращаешься сегодня, - я подалась вперед и положила руку ему на колено, заставляя успокоиться. - Останешься пока здесь. Со мной. На этом самом диване.

В комнате повисла звенящая тишина.

Рома сидел ни жив ни мертв. Я перевела взгляд на него и увидела, как у него дрожит подбородок. Этот маленький волчонок, который привык никому не верить и защищаться от всего мира кулаками, смотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание.

Он всё понимал. Несмотря на свой возраст, этот детдомовский пацан прекрасно осознавал, чем именно рискует простая учительница начальных классов, укрывая у себя в квартире беглого несовершеннолетнего из государственного учреждения. Он понимал, что я ставлю на кон свою работу, репутацию и свободу ради того, чтобы его друг не замерз этой ночью на улице.

Рома не сказал ни слова. Он еще просто не умел облекать такие сложные глубокие чувства в слова. Но его взгляд... этот пронзительный влажный блеск серых глаз был красноречивее любых фраз. В нем читалась такая по-собачьи преданная благодарность, что ради одного этого взгляда стоило рискнуть всем на свете.