Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

Да, религия работала как полюс культуры в течение столетий, но она работала именно как полюс, а не как «отдельная сила», обладающая своей собственной «сущностью». В некотором смысле она всегда была «целым во фрагменте» — несмотря на мощную институциональную силу в прошлом. Теологическая критика секулярного модерна касается его квазирелигиозных претензий, в том числе претензии на то, чтобы быть в современном мире религиозным-1. То есть это критика в модусе «секуляризации секуляризма» как культурного полюса, деконструкции секуляризма как модерной квазирелигии.

А собственно религиозное — всегда остается в обществе и в культуре. В современной ситуации можно вспомнить известное высказывание Маркса «Борьба с религией, по существу, закончилась», но с обратным знаком: борьба с религией закончилась признанием исторической неуничтожимости религии как таковой. Собственно религиозное присутствует и соприсутствует с секулярным/светским — в разных контекстах. Раньше это называли архаикой, однако ныне, в глобальном контексте, вряд ли это разумно.

Но также в культуре всегда и везде действует и то, что я назвал «вечным светским», которое не идеологично, а фактично. И именно оно указывает религии (или квазирелигии) на ее место в культуре: это полюс, который не определяет жизнь, а работает с ней в энергетическом взаимодействии.

Главные выводы.

Идеологическое светское модерна — религиоморфно.

Собственно религиозное — неуничтожимо, постоянно, существует, трансформируется, сопротивляется вытеснению или маргинализации в парадигме модерной секуляризации.

Нет «религиозной сущности» и «светской сущности» — это полюса, порождающие энергетическое взаимодействие.

И потому религиозное (в обоих предложенных мною значениях — 1 и 2) существует только «перед лицом» вечного светского, также неуничтожимого.

Можно сказать, что это вечное светское «смиряет» всякое религиозное, «указывая» на то, что религиозное — только один из двух полюсов.

И отсюда важный вывод: нельзя сделать всё светским (как в модерной секулярной парадигме), равно как нельзя сделать всё религиозным (как в парадигме старого Христианского мира).

Религиозное — это диспозиции, ракурсы, ви́дения, идеологемы, если угодно. Они «окультуривают» вечное светское, и не более того.

А потому остается простор и для «светского взгляда» на мир, и для собственно религиозного.

Эти «взгляды» осуществляют некую культурную работу, и их не следует противопоставлять.

Они могут сосуществовать или взаимодействовать, спорить или диалогизировать — в общем культурном пространстве так называемой современности.

Особенно — в постсекулярную эпоху[201].

Часть II Религия в постсекулярную эпоху

Постсекулярная эпоха

Заметки о религиозно-культурной ситуации[202]

Еще сравнительно недавно мы говорили о пострелигиозной эпохе и, соответственно, постхристианской. Собственно, говорили об этом в так называемом свободном мире, описывая ситуацию, сложившуюся в западном обществе. Мы же стали говорить об этом лишь в постсоветскую эпоху, с опозданием на десятилетия пытаясь осмыслить результаты западного развития.

Речь идет о 1960-х годах, когда и социологи, и радикальные теологи остро почувствовали, что в процессе секуляризации произошел переход количества в качество и действительно наступил «секулярный век». Достаточно упомянуть имена социолога Питера Бергера[203] и теолога Харви Кокса с его книгой «Мирской град» (1965; русский перевод — 1995[204]). В это же время появляется и так называемая теология смерти Бога, авторы которой (Томас Альтицер[205] и др.) пытаются осмыслить евангельское провозвестие в условиях, когда в мире уже не остается места для священного, так что сама религия должна парадоксальным образом секуляризоваться, то есть найти себе место в обществе и мышлении, ставших абсолютно светскими.

Так тогда казалось — и так тогда, судя по всему, и было. Тем более что внутренние основания для такого поворота, как представлялось, например, провозвестнику «безрелигиозного христианства» Дитриху Бонхёфферу, давало и само христианство. Ведь во Христе Бог становится вполне человеком, входит в мир именно как человек, принимая на себя и таким образом утверждая религиозную значимость посюстороннего существования. И если современный мир уже не нуждается в потустороннем Боге, это еще не значит, что он не нуждается во Христе, в котором Бог перестает быть потусторонним и включается в саму ткань обычной, светской жизни человека и его мира. Более того, считал Альтицер, только христианин и может говорить о «смерти Бога» — как о Его жертвенном и искупительном акте, как о «смерти», которая становится отрицанием чистой трансцендентности Бога. Говоря, что «Бог умер», радикальные теологи стремились выразить утрату трансцендентных, потусторонних оснований мира и одновременно представить христианство как религию мироутверждающую.

Эти реакции отразили суть и парадокс секуляризации, которая стала революцией в отношении к религии и религиозному.

У религии всегда была своя собственная область, был свой топос, но он находился в диалектической и диалогической связи с областью иного, внерелигиозного, что и описывается известной схемой «сакральное/профанное». Профанное является профанным именно по отношению к сакральному, и две эти сферы определяют друг друга и взаимодействуют, хотя они и разделены. Религиозное присутствует во внерелигиозном, а это последнее не существует без связи с религией и отношения к ней. Так было всегда — в досовременную эпоху. И это характерно и для нынешних «досовременных» обществ и культур.

Секуляризация же восстает на эту структуру и хочет ее уничтожить. Она выделяет светское как автономное, как достаточное и самодостаточное, изгоняя религию за пределы социального мира и тем самым принуждая ее или умереть, или секуляризоваться, признав, что теперь в мире все по существу своему является лишь светским, что мир обрел свои собственные основания. Религия становится чем-то излишним, несущественным — необязательным «увлечением» отдельных людей типа рыбалки по воскресеньям или писания стихов в домашний альбом. И поэтому-то такие теологи, как Альтицер, и заговорили о том, что «актуализация профанного требует отрицания священного», что «трансценденция полностью трансформировалась в имманентность».

Но парадокс (или, наоборот, логическое следствие) секуляризации заключается в том, что, выделяя некую «новую субстанцию» абсолютно светского, то есть такого светского, которое является светским вне и помимо отношения с религиозным (вещь ранее немыслимая), теоретики и практики секуляризации в то же время и тем самым получили и новую «субстанцию» религии. Появилась, так сказать, чисто религиозная религия, не имеющая обязательного отношения к тому, что не является собственно религиозным.

Так возникло в современном мире, ставшем секулярным, новое понимание