Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

Таким образом, «секулярный проект» вовсе не предполагал насильственного уничтожения религии — он был рассчитан на ее вытеснение и «естественное» умирание. Просто религию лишали ее былой власти, которую восхитил saeculum — «этот век» и «мир сей».

Секулярный проект восходит к эпохе Просвещения. Этот проект предполагал появление «секулярного человека», то есть вполне посюстороннего, формируемого позитивной наукой и социально ангажированного. Ожидалось, что погружение этого человека в чаемый мир безграничного познания, ощутимых удовольствий и всеобщего благоденствия породит в нем в конце концов абсолютное презрение к смерти, что болезни и несчастья как знаки и предвестники смерти не будут иметь над ним силы, поскольку на его глазах будут успешно преодолеваться, а представление о грехе, то есть ответственности перед Высшей инстанцией, будет сведено к понятию нарушения общественного порядка.

Что же касается вопроса об Истине, то Просвещение питалось скорее пафосом отмены старой всеобщей религиозной истины и перехода к оптимистическому периоду открытия все новых и новых частных истин, вполне достаточных, более того — только и нужных «секулярному человеку». Ведь это человек, открытый миру Природы и Истории и призванный постоянно открывать их тайны, человек, не скованный суевериями и догмами, свободный в своей самореализации. Это человек, раз и навсегда покончивший с Божественным в собственном смысле, человек рациональный в познании и в меру иррациональный в области чувств. Человек, в котором публичное и приватное, социальное и индивидуальное разумно сбалансированы и которому оставлено лишь одно «религиозное чувство» — устремленность к счастью «здесь и теперь» и к светлому будущему человечества.

Таким образом, «секулярный человек» — это человек анти-религиозный до той поры, пока он не станет просто а-религиозным.

При этом важно подчеркнуть, что идеал «секулярного человека» был ориентирован, конечно, на представление о религии, отождествляемой по преимуществу с институтом и практикой христианской церкви как доминирующей, титульной религии европейских обществ. Главное было в том, чтобы лишить церковь социальной роли и секуляризовать публичное пространство, чтобы социальная идентификация перестала быть религиозной, став всецело «гражданской». И здесь характерным является сравнение с позднейшей ситуацией, сложившейся в Северной Америке: утверждение современной политической системы и принципа отделения церкви от государства происходило там в условиях высокой степени религиозности граждан, но при отсутствии доминирующей конфессии. В результате США стали одновременно самой секулярной и самой религиозной страной западного мира. Иными словами, речь шла о том, чтобы религиозную идентичность сделать лишь одной из идентичностей человека и, конечно, не определяющей. Тем самым секуляризация означала прежде всего десакрализацию политики, которая происходила на фоне развития прагматической, по определению десакрализованной экономики — то есть экономики, выделенной в особую, специальную сферу, не подлежащую регулированию с точки зрения непрагматических ценностей. В свою очередь, секуляризация культуры выражалась прежде всего в общественной легитимации идейного, культурного и религиозного плюрализма.

Таким образом, новоевропейский секулярный проект — это проект в первую очередь социальный и антропологический, а не «идейный» в смысле замены тотальной религиозной системы представлений другой, квазирелигиозной системой. Это произошло лишь позже — с выходом на арену марксизма и с его практической реализацией в антирелигиозном идеократическом государстве. А вплоть до 1917 года секуляризация отнюдь не означала установки на уничтожение религии как таковой — она предполагала лишь ее транспозицию. И не только и не столько из области общезначимого в область частного, сколько именно из сферы культуры в сферу собственно религиозную. Теперь не культура стала определяться религией, а религия интерпретироваться культурой, которая и определяет ей место в мире. И, соответственно, человек тоже стал теперь не определяться религией, но выбирать себе религию — даже если он в ней воспитан.

Конечно, это не что иное, как духовная революция.

Сфера духовной жизни человека и западного (христианского) «человечества» стала шире религиозной сферы, в ней свое особое и законное место заняли философия, наука, искусство, литература, образование и воспитание, социальная этика, практическая психология, вплоть до так называемой физической культуры, и, наконец, современная культура в целом. Просвещенческий новоевропейский проект, важнейшей составляющей которого является секуляризация, — это, по существу, «культурный проект»; недаром и само современное понятие «культуры» есть его детище. «Культура» возникла как альтернатива досовременному комплексу идейных и поведенческих норм, основой и ядром которого была именно религия. «Культура» — это то, что остается после изъятия актуальной религиозности из «культурной жизни» человека и общества, когда в культуре уже нет ничего, кроме «культуры». В этой перспективе сама религия понимается как часть культуры, то есть редуцируется до особого типа посюстороннего опыта, что позволяет «взять все ценное из векового религиозного наследия человечества», интерпретировав это «все» в культурно-секуляристском ключе. То есть «обезвредить» религию как религию.

Но, с другой стороны, в этой ситуации «культура» сама приобретает сакральные черты, начиная выполнять религиозную функцию. А религии как религии — отводя особое место вне «культуры». Например, в контексте «культуры» посещение церкви по воскресеньям или исповедь не являются «культурными нормами», тогда как прочтение книги или хотя бы газеты и посещение «культурного мероприятия» — театрального представления или концерта — являются ее нормативными элементами. Обнаружением этих сакральных амбиций новоевропейской секулярной культуры и реакцией на них как раз и было то событие «умирания искусства», о котором писал, например, Владимир Вейдле[206]. В сущности, оно обозначило начало краха всего новоевропейского проекта под названием «культура». Возникновение так называемого современного искусства — искусства безыдейного и не воспитывающего, не претендующего быть «высоким искусством» — выявило квазирелигиозность этого проекта и положило начало процессу «секуляризации» уже самой «культуры». В исторический момент, когда возник проект «культуры», думали, что ее составляющие и ее характеристики «вечны», потому что самому этому представлению о «культуре», заменившей старый религиозно-культурный комплекс, придавались черты некоей собирательной Истины. Но динамика социокультурной истории породила новую ситуацию, которая перестала уже соответствовать парадигме «культуры» как своего рода религии, то есть как сферы значений и символов, вполне достаточной для духовного питания человека.

Интересно и характерно, что при всем историзме идеологии модерна (периода Современности, Нового времени) собственно объективной историей он был озабочен мало. Это был прежде всего идеологический, пафосный, квазирелигиозный историзм, цель которого — оправдание просвещенческой революции, с одной стороны, и увековечение сделанных «исторических» выводов — с другой. Как это ни парадоксально может звучать, но идея Прогресса абсолютно статична: Прогресс есть константа, наконец открытая «вечная истина» мира. Прогресс есть «поступательное движение истории», то есть ее целеустремленность; о том, что у реальной истории может не быть никакой цели, прогрессисты и подумать не могли. Соответственно, идея Прогресса более