Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

В то же время не где-нибудь в Белгородской губернии, но в самом Европарламенте еще в 1996 году было принято «Постановление о сектах в Европе», в котором речь шла о том, что «определенные секты… постоянно нарушают права человека и совершают преступные деяния». Религия перестает быть «частным делом индивидуума» и становится предметом политического внимания, а порой и политической проблемой.

Знаком постсекулярной ситуации является вариативность, синкретичность, неопределенность (размытость) религиозных представлений (верований, образов, идей). У «Бога» постсекулярной эпохи нет нормативного образа. Нет общего понимания того, что такое Бог, религия, вера, церковь или религиозная община. Декларируемая человеком «вера в Бога» ничего не говорит о содержании этой веры, и, чтобы определить характер религиозности, нужно проводить специальные социологические исследования. Это эпоха новейшего «политеизма», порождаемого религиозным волюнтаризмом. Его «материя» — весь спектр религиозных идей и практик, информация о которых (или об источниках которых) доступна всем — например, в едином информационном пространстве интернета. Плюрализм в общерелигиозной сфере оборачивается не секуляризмом, а политеизмом. И даже в пространстве одной религиозной традиции нельзя уже просто говорить о невежестве или суевериях, но именно о своеобразном конструировании веры. Даже хорошо поставленное обучение религии не устраняет религиозного синкретизма, потому что в сознании сосуществуют принятые религиозные представления и представления иного, внерелигиозного происхождения.

Кроме того, научная критика и сравнительное религиоведение разрушили единство старых религиозно-культурных идейных комплексов, а «глобальная информация» сообщает о самых разных проявлениях религиозности — в самых разных частях света. В этой ситуации традиционные религии снова обращаются к своим истокам, к ядру и существу учения (как протестанты обращались к Библии и раннему христианству в полемике с католиками-папистами) с целью интерпретировать его в новых условиях, сохраняя верность изначальному смыслу. Отсюда и рост религиозного фундаментализма, пуризма, отсекающего все внерелигиозное и снова настаивающего на тотальности религии, ее всеопределяющей роли в обществе и культуре (следует отметить, что в 1970-е годы исследователями были опознаны появление и рост фундаментализма во многих религиозных традициях).

Но, быть может, наиболее важным является то, что религия снова начинает выполнять интегративную функцию, которая выражается в ее способности служить идентификатором для членов не только конфессиональных, но и национальных, этнокультурных, цивилизационных и иных общностей. В данном случае религия выступает не столько как источник идеальных, «трансцендентных» смыслов, сколько именно как средство самоидентификации индивидов и сообществ со всеми практическими следствиями (то же разделение на своих и чужих, коллективная этика, легитимация особых норм поведения, заявка на культурную автономию, а порой и на государственный суверенитет и др.). Религиозная маркировка стала абсолютно нормальной, и без нее трудно обойтись.

Важно отметить, что в условиях культурного постмодерна и глобализации идет борьба за этническую и этнокультурную идентификацию и, соответственно, солидарность. Но сегодня, в ситуации кризиса идеологии и практики «национального государства» (феномен модерна), такая консолидация невозможна без религиозной составляющей. Государство оказывается слабее филетизма — этнорелигиозной общности, и филетизм становится формой самоидентификации в условиях усиления транснациональных структур и глобализационных процессов. Речь идет о некой этнорелигиозной и культурно-религиозной автономии, которая может выступать как основа отдельной «цивилизации». Цивилизационный подход все более востребован. На место различия и борьбы государств-наций, классов, рас, религий приходит размежевание и борьба «цивилизаций», понимаемых совсем не в ключе Тойнби или Шпенглера, то есть не как «макро-цивилизации», а как некие общности гораздо меньшего масштаба — своего рода «микро-цивилизации», основой которых все чаще видятся именно религии или большие конфессиональные общности.

Таким образом, неочевидность, неубедительность секулярного (анти-религиозного и а-религиозного) отношения к «миру» и человеческим ценностям создали условия для возврата религии и религиозности в сферы общего интереса: интеллектуальную, социокультурную, политическую. Конец секуляризации — это «секуляризация» не только коммунизма или национал-социализма как реализованных на практике политических идеологий, но и сциентизма — как «научного мировоззрения», выполнявшего квазирелигиозные функции в период борьбы с религией. Теперь место сциентизма — среди других «целостных мировоззрений», вместе с собственно религиями, фундаменталистскими и конспирологическими религиозно-политическими идеологиями, «экономизмом» и секуляризмом вообще. Происходит «секуляризация» секуляризма — такова логика и инерция секуляризационного процесса. После завершения процесса демонополизации религии наступило время демонополизации секуляризма: секуляризм как «пострелигиозное» мировоззрение (мироотношение) утрачивает функцию социального интегратора, а в глобальном контексте работает скорее на дезинтеграцию.

Вопреки классическому определению постмодерна как смерти метанарративов (всеобъясняющих описаний реальности человеческого мира) появился новый политико-экономический, а также культурный «метанарратив» — глобализация.

Глобализация — прямое следствие просвещенческого оптимистического секуляризма, вдохновлявшего европейцев на миссионерский «секулярный поход» по всему миру — даже до края земли… Истоки глобализации — в динамике и энергетике западного постхристианского мира, в силе технической и технологической «модернизации», успех которой, наряду с «религиозной» верой европейцев в Истину этого успеха, заставил их навязывать модернизацию как вестернизацию всему остальному свету — вместе с секуляризацией как ее неотъемлемой составляющей.

В «старое время» религии были подобны армиям: они вели бои и войны на фронтах, по ту сторону которых были другие религии. Или — в мирное время — охраняли рубежи своих религий. То есть не столько даже «религий», сколько культурно-религиозных миров (вот как трудно, после утверждения секуляристского понимания как «религии», так и «культуры», говорить о культурно-религиозных комплексах досовременного времени). Или мечом, или убеждением, или тем и другим сразу одни миры пытались победить некоторые из других миров. Так, например, христианский миссионерский императив заставлял идти к иноверцам — с проповедью истинной веры…

Но единого общего мира в планетарном масштабе — не было. И духовно, и политически территории завоевывались и присоединялись. Мусульмане завоевывали христианские земли, христиане — мусульманские и всякие иные.

Теперь весь мир уже завоеван постхристианством. И результатом этого завоевания становится сопротивление культур и обществ, которые не являются пострелигиозными. Иначе говоря, глобализация, которая не есть только результат развития западного мира, но и его проект, опирается (помимо экспансии как таковой) на ту самую новоевропейскую секулярную идею «культуры», то есть на представление, что «все люди равны», а культурные различия несущественны, поскольку теперь — «как мы знаем» — культура определяется наукой, техникой и правами человека, а не какими-то архаичными, досовременными особенностями вроде религии. Однако в последней четверти прошлого века некоторыми антропологами (например, Клиффордом Гирцем[207]) и западными христианскими теологами (например, Джорджем Линдбеком[208]) было вполне осознано, что культуры, а также религиозные конфессии представляют собой разные «миры», которые не поддаются конвергенции или приведению к одному доктринальному знаменателю. Универсальное и особенное в конкретных культурах или конфессиональных традициях находятся в сложном взаимодействии, так что наивный культурный или религиозный экуменизм не имеет под собой твердой почвы. Иными словами, глобализация не может быть «культурной» или «религиозной». Глобализация — это вызов культурам и религиям