Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

чем репрессивна: возражения против нее — это «измена вере», караемая «гражданской смертью». Новоевропейская свобода (если оставить за скобками ее политическое измерение — хотя оно было для нее просто следствием «познанной Верховной Истины») буквально по Достоевскому оборачивалась мировоззренческим и идеологическим тоталитаризмом (недаром марксизм так упирал на то, что свобода есть познанная необходимость). Эта свобода не предполагает и не допускает, что могут быть какие-либо Истины, кроме ее собственной (за исключением истин для домашнего пользования). То понимание свободы и прогресса, которое установилось в результате «объективного исторического процесса», считалось и некоторыми продолжает считаться окончательным, не подлежащим обжалованию ни в каких инстанциях (тем более что никаких более высоких инстанций уже нет и быть не может). Так что «человечество» отныне обречено жить в вечности одномерной истории. И «секулярный человек» был представлен как «вечный человек». Религия была сведена до уровня «секулярных интересов», потому что никаких иных интересов у человека уже просто не может быть по определению.

Однако с исторической точки зрения секуляризация — это лишь эпизод, или этап социокультурной эволюции. Это процесс, начало и конец которого обозначают некую эпоху. Это исторический отрезок, имеющий не только начало, но и конец. Кроме того, это процесс, который имеет и «пространственные» границы. Необходимо напомнить, что говорить о секуляризации можно лишь применительно к «христианскому миру» и, соответственно, к отраженным процессам в «зонах вестернизации» в других культурно-религиозных мирах. Секуляризация есть событие, происходящее внутри христианского в религиозном отношении пространства.

И сегодня есть достаточно причин и оснований говорить о том, что, поскольку процесс секуляризации завершен, наступила (или наступает) постсекулярная эпоха.

3

Переход к постсекулярной эпохе трудно локализовать во времени, как и грань между модерном и постмодерном в социокультурной истории Запада. Однако очевидно, что эти два «рубикона» тесно связаны или являются разными измерениями одного и того же перелома. Скорее всего, нужно говорить о последней четверти XX века, которая стала временем перехода количества в новое качество, вполне обозначившееся к началу нынешнего столетия.

В дискуссии о секуляризации некоторые религиоведы и социологи предпочитали говорить о «тезисе секуляризации» или о «мифе секуляризации», имея в виду неоднозначность взаимоотношений между религией и современными обществами, а также появление и развитие новых форм религиозности в эру предполагаемой победы секуляризации. Религия не только имеет выражение в доктринальных и институциональных формах, но и проявляется во множестве явлений ментального и психологического порядка. Несмотря ни на что, религия осталась, она живет, «религиозное» эволюционирует. Успехи секуляризации в социально-политической сфере (отделение церкви от государства, свобода религиозного выбора, светские стандарты образования и проч.) сопровождаются и неудачами. Например, новые религиозные движения — это социальные феномены, а религия в незападных странах, никак не поддающихся вестернизации, до сих пор выполняет такие социальные функции, которые не позволяют говорить о секуляризации ни общественной, ни политической жизни этих стран.

Но здесь есть и другой аспект. Конец светских идеологий, претендовавших на целостное видение мира и человека и, соответственно, выступавших в качестве соперников-антагонистов традиционной религии, обозначил как конец агрессивного и системного сопротивления религии, так и неудачу идеологического проекта, призванного ее заместить, то есть квазирелигии. Поэтому секуляризацию можно считать вполне завершенной только после того, как появляется действительно абсолютно секулярная ситуация. А она появляется только после того, как оказываются исторически изжиты квазирелигиозные, то есть религиозные по своему пафосу и претензиям на тотальность, те самые пострелигиозные идеологии, что восходят к просвещенческому проекту модерна. Должно закончиться время борьбы с религией, время ее замен и подмен и наступить время безразличия к религии. Только в этом безразличии обнаруживается в чистом виде «секулярная субстанция». Когда религию не уничтожают, не отторгают, не перетолковывают и не объясняют извне, а просто существуют рядом с ней — без нее. Когда наступает, так сказать, «религиооставленность». Вот тут-то религия, которую секуляризация превратила в религию par excellence, в «только религиозную религию», уже именно в этом качестве снова вступает на социокультурное поле и обнаруживается в общественном пространстве.

4

Начало постсекулярной эпохи совпадает с началом эпохи постмодерна. Постмодерн — это реакция на монологизм Просвещения, духовная контрреволюция. Исторически он замешен на пафосе борьбы с тоталитаризмами XX века, но его санитарная роль в другом: он обезвредил квазирелигии модерна, то есть покончил с репрессивной антирелигиозностью секулярных идеологий, одержимых идеей уничтожения Религии как соперника в деле всеобъемлющего и в то же время глубинного отношения к основам человеческого существования в этом мире. Постмодерн отделил исторические, то есть современные, истины политической и индивидуальной свободы от эксцессов антирелигиозности. Постмодерн против религиозного тоталитаризма (то есть «тоталитаризма» религии) не потому, что он религиозный, а потому, что он — тоталитаризм. Но одновременно он отверг новоевропейское представление, что религия обречена на то, чтобы быть тоталитарной, подавляющей индивида, что религия — это прежде всего и по преимуществу репрессивная идеологическая институция. Постмодерн понял религию не как религиозную институцию, церковь, претендующую на доминирование. Постмодерн дал свободу религии, религиозности и тем самым обозначил в «европейской культурной истории» начало постсекулярной эпохи. Характерно, что теперь и квазирелигиозное понятие «культуры» становится архаичным и замещается другими понятиями: «социокультурного» пространства/контекста и соответствующих «дискурсов» как не монологической, не идеологической, то есть не репрессивной, «речи».

Однако специфика постмодерна в том, что он, подняв религию со дна, одновременно погрузил ее в пространное пост-идейное море «сингулярностей», «симулякров», «ризом» и прочих гадов, ихже несть числа, — в пространство абсолютного культурного плюрализма. И тем самым он дал мощный импульс многообразию новых проявлений религиозности и легитимировал это многообразие. А потому сегодня, в пространстве «европейской культуры» (или «посткультуры») традиционные религии переживают новейший кризис идентичности. В отличие от модерна постмодерн ничего не имеет против религиозности и религиозных традиций как таковых, но он отказывает им в праве быть доминирующими и определяющими для «посткультуры».

В то же время религия в эпоху постмодерна возвращается на свое место из «одиночного заключения» — в самой себе, на которое ее обрек модерн. Однако это не возврат к старой, архаичной структуре «сакральное/профанное». Постсекулярная эпоха не означает десекуляризации в смысле отмены результатов секуляризации и возврата к старому. Реставрации невозможны — это именно пост-секулярная ситуация, соответствующая новой социокультурной ситуации. Мир не делится на «религиозное» и «нерелигиозное» — эти сферы совместились, происходит их взаимопроникновение вплоть до неразличимости. Теперь нет ни секулярного, ни религиозного в собственном смысле, все может быть сакральным и все — профанным. Постмодерн сохраняет и усиливает ситуацию абсолютной свободы и плюрализма. Но он дискриминирует религию тем, что позволяет ей быть вместе и наряду со всем остальным. Он