Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Я отдалась ему. Полностью. Без сожалений.

Щёки вспыхнули, жар разлился по телу — не от смущения (хотя оно было там, тихое, но настойчивое), от чего-то другого. От осознания, что всё изменилось. Между нами. Внутри меня.

Я больше не та, кем была вчера.

Морикай вздохнул снова, глубже, и я почувствовала, как его ладонь в моих волосах едва стиснулась, потом расслабилась, продолжая медленно, почти бессознательно поглаживать.

Он ещё спит.

Я осторожно приподнялась, стараясь не разбудить, и посмотрела на его лицо.

Расслабленное, мягкое, без той маски контроля, что он всегда носил, с которой я видела его каждый день.

Линии у рта, выгравированные болью и столетиями, разгладились, морщинка между бровей, что появлялась, когда он хмурился, исчезла, а губы (распухшие от наших поцелуёв, едва приоткрытые) не были сжаты в жёсткую черту, а расслаблены, почти улыбались.

Он выглядел... моложе. Спокойнее.

Таким, каким был когда-то, до проклятия, до боли, до всего, что сломало его.

Рука сама потянулась вверх, пальцы осторожно, едва ощутимо коснулись его лица, проследили линию скулы, спустились к губам.

Мягкие. Те самые губы, которые целовали меня так, будто я была воздухом, без которого он задохнётся.

Что-то горячее сжалось в груди, поднялось к горлу, заставило сглотнуть.

Что это? Что я чувствую к нему?

Не просто благодарность. Не просто желание (хотя оно было там, тихое, но настойчивое, просыпалось каждый раз, когда я смотрела на него).

Что-то глубже, тяжелее, пугающее.

Не влюбляйся в него, Верена. Не в фейри. Не в проклятого. Не в того, кто сам сказал, что использует тебя.

Но было поздно, не так ли?

Слишком поздно отступать, когда я уже позволила ему коснуться меня, когда отдалась ему полностью, когда его имя было первым, что я прошептала, просыпаясь.

Я проиграла. Кориан предупреждал — не дай себя соблазнить, сказал он, Морикай умеет быть убедительным.

И он был прав.

Но я не жалею.

Глаза Морикая распахнулись мгновенно — яркие, ясные, ни следа сонливости, будто он не спал вовсе, просто ждал, когда я проснусь.

Взгляд нашёл мой, задержался там, изучая, и что-то в нём смягчилось.

— Доброе утро, — произнёс он тихо, и голос был хриплым от сна, низким, вибрирующим в груди.

— Доброе, — выдохнула я, и вдруг осознала, насколько близко мы лежим, насколько... обнажённо.

Смущение вспыхнуло ярче, и я попыталась отстраниться, создать расстояние, но его рука на талии крепче прижала, не давая уйти.

— Не надо, — пробормотал он, и в голосе была мольба. — Останься. Пожалуйста. Ещё немного.

Я замерла, встретилась с его взглядом, и в нём плескалось что-то уязвимое, сырое, что заставило сердце сжаться.

Он боится. Что я пожалею. Что уйду. Что скажу, что это была ошибка.

— Я не ухожу, — сказала я тихо, и рука легла на его грудь, ощущая, как бьётся сердце — быстро, неровно. — Никуда.

Он выдохнул с облегчением, и что-то в его лице сломалось. Ладонь в моих волосах стиснулась крепче, притянула меня ближе, и губы коснулись моего лба — мягко, нежно, задержались там, будто он боялся отпустить.

— Спасибо, — еле слышно произнёс он в мои волосы, и в голосе была благодарность, которая резала глубже любого клинка.

Мы лежали так — молча, обнимая друг друга, — и время терялось, превращалось в что-то неважное, несущественное.

Была только тишина. Покой. Мы.

***

Но реальность, как всегда, возвращалась слишком быстро.

Тело начало напоминать о себе — тупая боль между ног, ломота в мышцах, которые использовались непривычным образом, голод, что скручивал желудок.

Я пошевелилась, и Морикай почувствовал сразу.

— Больно? — спросил он тихо, и рука на талии ослабла, давая возможность отстраниться, если нужно.

— Немного, — призналась я, не отводя взгляда. — Но терпимо.

Что-то тёмное мелькнуло в его глазах — чувство вины, которое я узнала слишком хорошо за эти дни.

— Я был груб во второй раз. Слишком груб. Ты заслуживала...

— Перестань, — перебила я, и ладонь легла на его губы, останавливая слова. — Я сама захотела. Попросила тебя не останавливаться. Помнишь?

Он замолчал, но во взгляде читались угрызения совести.

Я вздохнула, приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз.

— Морикай, посмотри на меня.

Он встретил мой взгляд неохотно.

— Мне понравилось, — сказала я твёрдо, и щёки вспыхнули от собственной смелости, но я продолжила. — Всё. И первый раз, и второй. Ты не причинил мне вреда. Ты дал мне то, что я хотела. Что мы оба хотели.

Пауза. Я наклонилась ближе, и губы коснулись его — легко, как обещание.

— Так что хватит винить себя за то, что не было ошибкой.

Он смотрел на меня долго, изучающе, будто пытался понять, лгу ли я, чтобы утешить его.

Потом рука поднялась, обхватила моё лицо, большой палец провёл по щеке.

— Как ты делаешь это? — спросил он тихо, и в голосе было нечто похожее на благоговение. — Как ты заставляешь меня чувствовать себя... не монстром?

— Потому что ты не монстр, — ответила я просто. — Ты просто... Морикай. И этого достаточно.

Что-то в его взгляде сломалось, и он притянул меня к себе, поцеловал — глубоко, медленно, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами.

Благодарность. Нежность. Что-то ещё, что я боялась называть вслух.

Когда мы оторвались друг от друга, оба дышали чаще, и жар снова просыпался между нами — тихий, но настойчивый.

Взгляд скользнул вниз, где моё тело всё ещё было обнажённым, прижатым к его не менее обнажённому телу, и смущение вспыхнуло с новой силой.

Всевышние. Я могу видеть всё — каждый шрам, каждую руну, каждый дюйм его тела.

Морикай проследил за моим взглядом, и что-то в его глазах потемнело — не угрожающе, а... иначе.

Голодно.

И рука на моём боку начала плавно спускаться, оставляя палящий след на коже. Пальцы достигли бедра, сжали, и я ахнула, почувствовав, как внизу живота откликнулось — мгновенно и предательски.

Нет. Нет, нет, нет. Ты не можешь хотеть его снова. Ты едва можешь двигаться после вчерашнего!

Но тело не слушалось разума. Оно помнило. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждую волну удовольствия, что разбивала меня на части и собирала заново.

Оно хотело ещё.

— Морикай, — произнесла я предупреждающе, но голос вышел слабым, содрогающимся.

— Что? — Невинность в его тоне была